Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Задумайтесь не о моих страданиях, а о нашей нации и братстве, которое ей так необходимо, убеждал Махатма. “Обо мне не беспокойтесь. Никто из родившихся на земле не избежит смерти. Смерть – всеобщий друг. Она избавляет нас от всех бед раз и навсегда и достойна неизменной благодарности”.

Когда молитвы завершились, толпа стала требовать даршана – в надежде, что любимый учитель хотя бы покажется людям. Вначале женщины, потом мужчины выстроились в длинную цепочку. В напряженном молчании, сложив ладони в ритуальном приветствии-намасте, они тянулись мимо застекленной веранды, где Ганди, измотанный своим коротким выступлением, уже крепко спал. Он лежал, свернувшись в позе зародыша, натянув на себя белое покрывало: кожа да кости, глаза закрыты, покрытое морщинами лицо излучает почти сверхъестественное сияние. Руки сложены в такой же жест намасте: даже во сне он отвечал на приветствие своих опечаленных адептов.

Ману глазам не могла поверить. Непредсказуемый старик, у которого накануне вечером не было сил даже приподняться на кровати, не просто встал, но и шаркал в другой конец комнаты, чтобы занять привычное место на утренней молитве. После молитвы Ганди занялся делом сколь неожиданным, столь и удивительным для человека на волоске от смерти, ничего не евшего четыре дня. Он приступил к ежедневному уроку бенгальского – языка, который поклялся выучить еще в Ноакхали. Затем он поразительно твердым голосом начал диктовать текст для вечернего молитвенного собрания.

Но припадок бодрости был лишь иллюзией – подобно периодам ремиссии, которые даруются пациенту с терминальной стадией рака на его пути в бездну. Спустя несколько минут, пытаясь самостоятельно добраться до туалета, он пошатнулся, потерял сознание и упал.

Сушила Наяр бросилась к нему и помогла перенести его обратно в кровать. Ей не нужно было гадать, что произошло: больные почки не справлялись с переработкой жидкости, она накапливалась в тщедушном темнокожем теле – и это уже сказывалось на сердце. Сушила догадалась, что происходит, когда поставила Ганди на весы. Стрелка остановилась на том же делении, что и двое суток назад: 107 фунтов. Измерение давления и пульса подтвердило диагноз. Кардиограмма, сделанная специалистом, спешно вызванным в Бирла-хаус, окончательно доказала сердечное истощение. Жизненно важные органы начинали отказывать – для семидесятивосьмилетнего Ганди на горизонте замаячил внезапный трагический финал. А если голодовка продлится еще какое-то время, она вне зависимости от результата нанесет непоправимый и необратимый урон всей системе жизнеобеспечения.

С болью в сердце Сушила взялась за карандаш и села составлять первый из двух ежедневных бюллетеней о здоровье Ганди. У нее получился горестный сигнал тревоги: если не положить испытаниям конец уже сейчас, организм испытает чрезмерную нагрузку, и Махатма до конца своих дней останется инвалидом.

И вновь оказалось, что из Бирла-хауса исходит невидимый ток, посредством которого миллионное население Индии подключено к своей Великой душе, к своему Махатме. Инстинктивно, безо всякого бюллетеня, утром в пятницу Индия ощутила, что жизнь Ганди в опасности. Как бывало и прежде во время его голодовок, настроения в народе менялись с поразительной скоростью. Вторая по числу населения страна в мире замерла, вглядываясь в борьбу человека с его совестью, происходившую в Бирла-хаусе.

Всеиндийское радио начало передавать ежечасные сводки здоровья Ганди прямо с Альбукерк-роуд. Десятки индийских и иностранных корреспондентов заступили на дежурство при умирающем, заняв пост у ворот. Площади в сотнях городов и поселков оказались запружены толпами, которые размахивали плакатами и скандировали: “Братство! Братство”, “Даешь единство индусов и мусульман!” и “Пощадите Ганди!” Повсюду в Индии образовались комитеты по спасению жизни Ганди, подобранные из граждан самых разных религиозных и политических воззрений. Почтовые служащие по всей стране вместо штампов гасили миллионы марок надписью “Берегите межобщинный мир и жизнь Ганди!”. Многие тысячи принимали участие в молитвенных собраниях, умоляя о его спасении. Во всей Индии не нашлось бы мечети, где его не поминали бы в пятничных молитвах. Бомбейские неприкасаемые прислали трогательную телеграмму: “Твоя жизнь принадлежит нам!”

Но разительнее всего оказались перемены в еще недавно равнодушном Дели. Из каждого квартала, с каждого базара, из каждого махалли лились бурлящие толпы. Из почтения к мукам Ганди закрывались лавки и прилавки. Индуисты, сикхи и мусульмане сообща сколачивали “миротворческие бригады” – маршировали по улицам столицы, взявшись за руки и предлагая прохожим подписывать петиции за окончание голодовки. Целые колонны грузовиков разъезжали по городу; молодежь в набитых кузовах с энтузиазмом хлопала в ладоши и скандировала: “Гандиджи! Твоя жизнь дороже нашей!” Перестали работать школы и университеты. Двести вдов и сирот, жертв панджабской резни, в трогательном порыве явились в Бирла-хаус с заявлением: они готовы отказаться от своего скудного беженского пайка, чтобы присоединиться к голодовке солидарности.

Происходило нечто невероятное, поразительное, эмоции бурлили и перехлестывали через край, но человека на чарпое в Бирла-хаусе это не убеждало. Голодовка начала волновать его соотечественников позже, чем кто-либо мог предположить, но теперь, когда она подействовала, Ганди не собирался сдаваться и готов был дойти до самого края пропасти, лишь бы сердца его народа отворились и восприняли те перемены, которых он добивался.

– Я никуда не тороплюсь, – сообщил он участникам молитвенного собрания, и голос его, даже с микрофоном, еле шелестел. – Я не намерен останавливаться на полпути. – С трудом переводя дух после каждого слова, он подытожил: – Мне не нужна жизнь, если мир не установится по всей Индии и по всему Пакистану. Вот в чем смысл моей жертвы.

Неру организовал депутацию политиков, которые заверяли: атмосфера в Дели совершенно переменилась.

Махатма отозвался с радостью в голосе:

– Не волнуйтесь, я не откину копыта без предупреждения. Что бы вы ни делали, это должно выглядеть искренне. Мне нужно, чтобы все получилось на совесть.

Пока шла эта беседа, принесли телеграмму из Карачи с вопросом: могут ли мусульмане, у которых конфисковали жилье в Дели, вернуться к себе домой?

– Вот и проверка, – пробормотал Ганди, когда ему зачитали послание вслух.

Верный Пьярелал Наяр схватил телеграмму и ринулся объезжать лагеря беженцев вокруг столицы. Ему предстояло втолковать обозленным на жизнь индусам и сикхам, что теперь жизнь Ганди – в их руках. В тот вечер около тысячи человек подписали обещание вернуть мусульманам их дома, как только те объявятся, даже если им самим придется зимовать в палатках или на улице. Представители беженцев явились в Бирла-хаус лично, чтобы убедить Махатму в реальности перемен. “Ваша голодовка разрывает сердца по всему миру, – обращались они к тоненькой фигурке на лежанке. – Мы будем стараться сделать Индию домом для всех