Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

поставить недостающие подписи на том самом документе, который секретарь накануне вечером показывал Ганди. Прихватив парочку самых влиятельных деятелей и велев остальным следовать за ними как можно быстрее, Прасад поспешил в Бирла-хаус. Ганди лежал без сознания, а его близкие суетились вокруг, будто медсестры при умирающем. Пьярелал снова, как и накануне, пытался дозваться до учителя и ласково гладил его по лбу, но тот не реагировал. Кто-то принес влажный компресс и положил Ганди на голову. От холодка, пробежавшего по телу, Ганди вздрогнул и открыл глаза. При виде тех, кто выстроился у его изголовья, на его лице мелькнула слабая улыбка. Он вновь совершил чудо, на которое никто, кроме него, не был способен. Людей, собравшихся у его одра, разделяли реки крови и вековые противоречия. Здесь были сикхи в синих тюрбанах из воинствующего ордена Акали; мусульмане в фесках и свободных одеяниях; конгрессисты в дхоти; парсы и христиане в костюмах, пошитых у лондонских портных; неприкасаемые из колонии подметальщиков-бханги; садху в шафрановых облачениях; лидеры фундаменталистов из “Хинду Махасабхи” – и даже члены братства фанатиков из РСС, которые крайне редко показывались на публике. Все они тихо стояли бок о бок с послом Пакистана.

Раджендра Прасад опустился на колени перед немощным, исхудалым старичком на плетеной лежанке. Теперь под требованиями из семи пунктов стоят все подписи, которыми велено было заручиться. Все присутствующие единодушно – и от всего сердца – умоляют его прекратить голодовку (тут все вслух, друг за другом поддержали говорящего). Пока Махатма слушал, лицо его прояснялось. Он жестами показал, что хочет ответить.

Ману прижала ухо к его губам. Каждую фразу она записывала на листке из блокнота и передавала Пьярелалу, а тот зачитывал ее вслух.

Они сделали все, о чем он просил. Но он еще не готов произнести слова, которые они так хотят услышать. То, чего удалось добиться в Дели, теперь надо распространить на всю страну. Если они заявляют о своей приверженности миру в столице, но намерены равнодушно взирать на резню в других частях Индии, их обещания ничего не стоят, а значит, не стоит и прекращать голодовку. Даже сейчас, в полном бессилии, этот лукавый деспот братства понимал: он добился своего и поставил окружающих в такое положение, что отказать ему было невозможно; теперь он намеревался воспользоваться ситуацией, чтобы выжать из них последние договоренности. Он тяжело дышал и не сразу смог набраться сил, чтобы продолжать. Растроганный Пьярелал не мог больше читать записки, которые передавала Ману, и передоверил это своей сестре Сушиле.

“Нет ничего глупее, чем думать, будто Индия создана для одних индусов, а Пакистан – для одних только мусульман. Сложно сделать их снова одним целым, но если мы действительно, от всего сердца захотим, мы этого добьемся. Если после всего сказанного вы все еще думаете, что я должен прекратить голодовку, я соглашусь. Но если Индия не изменится к лучшему, получится, что все ваши слова – пустой фарс. И мне ничего не останется, кроме как умереть”.

Дрожь облегчения пробежала по комнате. Присутствующие друг за другом подходили к его изголовью и клялись, что они в полной мере осознают весь масштаб данного обета. Глава РСС – той самой организации, к которой принадлежал боевик, явившийся в Дели убить Ганди, – присоединился к остальным.

– Мы клянемся выполнять ваши повеления неукоснительно! – произнес он.

Когда наконец все клятвы верности были принесены, Ганди вновь подозвал Ману. “Я заканчиваю голодовку. Да будет воля Божья”, – записала она в своем блокноте и не смогла сдержать крика радости, когда читала эти слова вслух.

Невероятное чувство облегчения и ликования охватило собравшихся: они радовались так же бурно, как штаб популярного политика – после победы на выборах. Когда волнение немного улеглось, Ганди потребовал, чтобы все помолились вместе с ним: звучали буддистские мантры, стихи из “Гиты”, Библии и Корана, гимны зороастрийскому Ахура-Мазде и сикхскому великому гуру Гобинду Сингху, чей день как раз отмечался в это воскресенье. Ганди лежал с закрытыми глазами, но лицо его со впавшими щеками сияло радостью, а губы шевелились вслед каждой молитве.

Абха принесла стакан апельсинового сока с глюкозой – для этого ей пришлось протискиваться сквозь толпу журналистов и фотографов, наводнивших комнату, как только стало известно, что голодовка окончена. Маулана Азад – мусульманин и бывший председатель Конгресса – вместе с Джавахарлалом Неру, трепеща, взяли у девушки стакан и поднесли к губам Ганди. Было 12.45. Семидесятивосьмилетний Мохандас Ганди впервые за 121 час 30 минут принял что-то питательное помимо теплой воды с содой.

Радостный вопль поднялся в толпе, ожидавшей в саду и снаружи, в переулках, когда разнеслась весть о том, что Ганди наконец согласился прекратить голодовку. Между тем вся женская половина дома потянулась к постели Ганди с подносами апельсиновых долек – то был прасад, дар богов. Махатма слабым мановением руки благословил фрукты. Женщины со слезами на глазах пустились обходить сад и угощать всех апельсиновыми дольками – облатками грандиозного мистического причастия, которое должно было объединить совершенно разных, глубоко разделенных между собой людей.

К тому моменту, когда церемония завершилась, Ганди был настолько истощен от переживаний и усилий, которые потребовались, чтобы обратиться к толпе, что врачам пришлось выставить из комнаты посторонних. Остался только один посетитель: сияющий от счастья Джавахарлал Неру уселся, скрестив ноги, на пол перед ложем своего старого гуру. Когда все разошлись, он наклонился к уху Махатмы и признался в том, о чем не подозревал никто, даже его родная дочь. Накануне он тоже начал голодать – в порядке символической поддержки своего духовного отца.

Подкрепив тело глюкозой, а дух – победой, Ганди обратился к своим последователям, собравшимся к вечеру на лужайке, и голос его, едва шелестевший на протяжении последних 36 часов, вновь – хотя бы отчасти – обрел былую твердость.

– Я до конца жизни буду помнить вашу доброту, – начал он. – Но не делайте различий между Дели и другими местами.

Он умолял вернуть мир всей Индии и всему Пакистану.

– Если помнить, что все живое – одно целое, в окружающих не придется видеть врагов.

Пусть каждый индус изучит Коран, а мусульмане задумаются над “Гитой” и священным текстом сикхов, “Гуру Грантх Сахиб”.

– Мы должны уважать религию окружающих, как свою собственную. Добро и справедливость равны, будь они записаны на санскрите, урду, персидском или любом другом наречии, – говорил Махатма.

Свою речь он завершил словами:

– Да ниспошлет Бог благоразумие и нам, и всему остальному миру. Да сделает Он нас мудрее и приблизит к Себе, чтобы Индия вместе со всем миром