Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Даршан того вечера был совершенно необыкновенным зрелищем. Крохотную фигурку завернули в одеяла, как новорожденного младенца, и вынесли на стуле на террасу, чтобы толпе было хорошо видно, а потом соратники подняли учителя на плечи. Будто боксер-тяжеловес, который только что отправил противника в нокдаун и стал чемпионом мира, этот субтильный старичок радостно махал рукой своим торжествующим почитателям. Ману на радостях вспоминала древнюю легенду о Раме, проведшего четырнадцать лет в изгнании и вернувшегося к своим подданным, чтобы услышать от них: “Господин, мы просим только об одной милости – служить Тебе”.

Три часа спустя, когда весь Дели уже праздновал окончание голодовки, Ганди впервые поел: восемь унций козьего молока и четыре апельсина. Закончив трапезу, он потребовал принести то примитивное орудие, которое воплощало его послание народу, – свою прялку. Ни врачи, ни близкие не смогли его отговорить: стоило силам начать понемногу возвращаться к нему, как дрожащими пальцами он принялся вертеть прялку. “Хлеб, полученный без труда, – украден. Раз я начал есть, значит, я должен трудиться”, – шептал Махатма.

Глава 18

Месть Маданлала Пахвы

Нью-Дели, 19–20 января 1948

Давно Ганди не выглядел таким жизнерадостным и так не светился от воодушевления, как после голодовки, удивленно подмечал Пьярелал Наяр. Ее триумфальное завершение, как он записывал в своем дневнике, распахнуло перед Ганди “бескрайний простор смелых мечтаний и дерзновенных надежд”. С самого Соляного марша 1929 года деятельность Махатмы не производила в мире такого фурора.

В Бирла-хаус одна за другой летели поздравительные телеграммы. Газеты по всему миру воспевали подвиг Ганди. “Загадочная сила хрупкого человека семидесяти восьми лет от роду потрясла мир и вдохнула в него новую надежду”, – писала “Ньюс Кроникл”[181]. Автор статьи утверждал, что “за действиями Ганди стоит мощь, которая, пожалуй, превосходит любую атомную бомбу. Западу остается лишь наблюдать с завистью и надеждой”. “Таймс”, отнюдь не всегда относившая себя к числу почитателей Махатмы, отмечала: “Мужество и идеализм Ганди никогда не оказывались так убедительно обоснованы”, а в манчестерской “Гардиан” комментировали: Ганди – “политик среди святых, но в еще большей степени – святой среди политиков”. Американская “Вашингтон Пост” сообщала: “Волна облегчения пронеслась по миру, когда стало ясно, что он не умрет, и показала, до какой степени он облечен святостью”. Египет славил “благородного сына Востока, посвятившего жизнь миру, взаимопониманию и братству”, а в Индонезии видели в его подвигах “зарю свободы, наступающую для всей Азии”.

Миниатюрный обитатель Бирла-хауса отнюдь не был равнодушен к лившимся отовсюду дифирамбам. 19 января, как и все понедельники, было днем тишины, но бившее в нем ключом озорное веселье даже без слов заражало всех вокруг. Черное отчаяние, окутавшее Бирла-хаус в последние дни голодовки, сменилось мистической эйфорией, убежденностью в том, что для Ганди и его доктрины ненасилия открываются новые неохватные горизонты.

Махатма все еще был очень слаб и сидел на жидкой диете из фруктовых соков, ячменного отвара и глюкозы, но энтузиазм, охвативший весь дом, влиял даже на его самочувствие. Самым утешительным моментом внезапно сделался тот самый ежедневный ритуал, который так тревожил всех во время голодовки, – взвешивание. С утра весы показали на один фунт меньше – 106. Это были наилучшие новости: значит, переполненные мочой почки снова заработали. Несгибаемый, неукротимый Махатма, Великая душа Индии, вновь сумел выбраться из мрака на свет.

Примерно в тот же момент, когда Ганди вставал на весы, шестеро мужчин вышли на полянку среди густого кустарника на задворках храма Бирла-мандир, где их не могли подслушать любопытные посетители. Надо было обсудить план покушения, но прежде Натхурам Годсе и Нараян Апте хотели проверить исправность добытых боеприпасов.

Гопал Годсе вынул из-за пазухи пистолет 32 калибра, купленный в Пуне за 200 рупий, зарядил, выбрал себе дерево в качестве мишени, отошел на 25 шагов и спустил курок. Ничего. Потряс, передернул затвор, снова нажал на спуск – опять ничего.

Апте жестами показал Барге, что надо доставать второй пистолет. Под пристальными взглядами остальных заговорщиков тот прицелился в дерево, выбранное Гопалом, и спустил курок. На сей раз раздался резкий выстрел; все ринулись проверять, куда попала пуля, но на стволе не обнаружилось никаких следов. Пуля упала на землю, не долетев до цели. Барге снова выстрелил. В этот раз он промазал – снаряд пролетел правее. Он выстрелил еще четырежды, но ни разу не попал. Как и опасался Апте еще в Бомбее, шансов погибнуть от этого револьвера у них самих было не меньше, чем у Ганди.

Воцарилось угрюмое молчание. Натхурам Годсе в бешенстве наблюдал, как брат неумелыми руками пытается разобрать пистолет. И ведь все, казалось бы, шло отлично – все, кроме самого главного: у них так и не было оружия, способного застрелить человека с расстояния 25 футов. Они благополучно добрались до Дели и даже довезли свой груз, ни у кого не вызвав подозрений. Они все были преданы общему делу. Но теперь – если брату не удастся починить свой ствол – им придется отправляться на убийство с двумя негодными пистолетами: один не стреляет, второй мажет мимо цели.

Главным посетителем Бирла-хауса в тот день был бомбейский торговец хлопком, которого Ганди отправлял в Карачи, готовить его визит в Пакистан. Пока Махатма лежал на смертном одре, Джахангир Патель вел с Джинной тайные переговоры по поводу поездки, которая с каждым днем казалась все менее вероятной. Сперва Джинна воспринял эту идею крайне настороженно, если не сказать враждебно. Глубоко въевшееся недоверие к человеку, много лет назад изгнавшему его из рядов Конгресса, оставалось непоколебимым. Вдобавок к намерениям Индии он относился с почти параноидальным подозрением, а в предложении политика, которого он однажды назвал “хитрым индусским лисом”, ему чудилось какое-то двойное дно.

Но тут Индия выплатила свой долг – ровно в тот самый момент, когда деньги были отчаянно нужны; вдобавок до него постепенно доходило, что Ганди терпит мучения главным образом за оставшихся в Индии собратьев-мусульман. Мало-помалу Джинна смягчился. Его собственное сердце голодовка не растопила, но двери в новое государство ей удалось открыть. В день, когда голодовка закончилась, Джинна наконец согласился принять своего давнего врага на территории Пакистана.

Махатму это известие решительно окрылило, вдохнуло в него кипучую энергию. Он был уверен, что грядет поворотный момент: доктрина ненасилия выйдет за пределы Индии. Раньше он не хотел этого делать, ведь главной задачей было добиться для Индии независимости. Но теперь все получилось, а голодовкой ему удалось убедить сограждан вернуться к намеченному курсу. Где же еще начинать борьбу заново, как не в