Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

святых, во время кремации или в толпе на митинге, при выступлении какого-то великого деятеля, но чаще всего – в присутствии святого или праведника. Даршан соединяет дающего и получающего чем-то вроде тока: это благословение, напутствие, эманация духовной благости.

В субботу, 17 января, вековая и неодолимая тяга индийцев к даршану проявилась у двух людей, находившихся на расстоянии 700 миль друг от друга: их разделяла почти непреодолимая пропасть в убеждениях, но течению истории вскоре суждено было навеки соединить их имена.

Голос, который доносился до верующих во время вечернего молитвенного собрания на лужайке перед Бирла-хаусом, в тот вечер скорее напоминал тихий вздох. У Ганди едва хватило сил на трехминутное выступление, и даже за эти три минуты речь несколько раз прерывалась долгими паузами, пока Махатма собирался с силами. “Никто не в силах спасти или закончить мою жизнь, кроме Господа Бога”, – уверял он.

И сегодня “никакой причины” завершать голодовку он не увидел. Взволнованный стон пронесся по толпе. Как только молитва завершилась, все выстроились в цепочку в надежде на вечерний даршан. Всех этих мужчин и женщин терзала сильнейшая душевная боль: их потрясло известие о том, насколько Ганди близок к могиле. Многие, ступая друг за другом по газону у Бирла-хауса на фоне стремительно гаснущего заката, задавались вопросом, не в последний ли раз они видят своего Махатму. Их трогательный даршан продолжался целый час: длинная, молчаливая очередь все тянулась и тянулась, многие плакали, а на веранде хрупкий, сморщенный человечек, из-за которого они явились, метался в неспокойном сне под своим белым покрывалом.

Наконец все было на мази. Маданлал с Каркаре добрались до Дели со своими ручными гранатами, фугасами замедленного действия и кустарным пистолетом из запасов Барге. Гопал Годсе со вторым пистолетом был уже в пути. Барге должен был по плану выехать вечером. А Апте с Натхурамом Годсе предстояло через час взойти на борт “Дугласа ДС-3” авиакомпании “Эйр Индия” и начать неумолимо приближаться к Бирла-хаусу.

В Саваркар-Садане эту парочку приняли не менее почтительно, чем в среду. На сей раз они заглянули ненадолго, и Саваркар лично проводил их к калитке. Его самые страстные почитатели отправлялись на дело – убивать человека, которого Вир Саваркар ненавидел со всем пылом своей фанатичной души.

Однако ничто в его непроницаемом лице не выдавало значительности момента. Ледяной взгляд, поджатые тонкие губы, рука похлопывает Апте и Годсе по плечам, напоследок – тихое пожелание: “Удачи! И возвращайтесь”.

В Нью-Дели между тем к Бирла-хаусу тянулся бесконечный поток посетителей, умолявших Ганди прекратить голодовку. Люди маршировали по Альбукерк-роуд стотысячной колонной, которая растянулась на три мили: над демонстрантами реяло целое море разноцветных флагов и транспарантов, а лозунг “Ганди, живи!” разносился в тысячу крат громче, чем пять дней назад звучало “Пускай Ганди умрет!”.

Ассоциация извозчиков, Союз железнодорожников, служащие почт и телеграфов, хариджаны из колонии подметальщиков-бханги, Делийская женская лига – целая нация была охвачена стремлением срочно оказаться как можно ближе к постели умирающего Махатмы. Бурлящие толпы просачивались в ворота Бирла-хауса, топтали клумбы и розарии, выкрикивали призывы к братству и предлагали отдать свои жизни, лишь бы Ганди не умирал.

Неру, чуткий к настроениям масс, понял, что переломный момент вот-вот наступит. Он подошел к микрофону на помосте для молитвенных собраний, откуда Махатма обычно обращался к публике. И сказал:

– Свобода Индии была моей мечтой. Я рисовал будущее Азии в своем сердце.

Но лишь Ганди, “странного вида человек, не умеющий одеваться и изящно формулировать”, сделал мечту реальностью.

– В самой нашей земле, должно быть, заложено что-то важное, что-то великое, что способно произвести на свет такого человека, как Ганди. И за его спасение можно заплатить любую цену – потому что только он может привести нас к истинной цели, а не к ложным миражам наших надежд! – воскликнул Неру.

В ответ из толпы, переполнявшей сад Бирла-хауса, донесся возглас протеста, который выбился из общего хора: то был Маданлал Пахва. Движимые каким-то извращенным любопытством, они с Каркаре присоединились к собранию, чтобы послушать, как человека, которого они планировали убить, умоляют выжить. Двадцатилетний Маданлал, не в силах сдержаться, совершил идиотский промах – решил объявить о своем несогласии во весь голос во время выступления Неру.

Каркаре в отчаянии наблюдал, как его берет под стражу пара полицейских. Если ненавистный старикашка, скрывавшийся в доме, выдержит свою голодовку, ему даже не придется опасаться покушения – а все из-за идиотского выкрика Маданлала.

Но Каркаре зря переживал. Спустя несколько минут, когда толпа начала рассеиваться, Маданлала отпустили. Возмущенных беженцев в Дели было пруд пруди: полиция даже не удосужилась допросить его или хотя бы выяснить, как его зовут.

Поздно вечером в Бирла-хаус вошел человек. Пьярелал Наяр очень спешил: он нес единственное послание, способное уберечь Ганди от смерти, которую доктора уже считали неминуемой. В ту ночь его жизнь висела на волоске. Слабый и неровный пульс едва прощупывался. В какой-то момент он начал бредить. Моча по-прежнему не выводилась из организма – а это предвещало полный коллапс.

Когда Пьярелал вошел в комнату, Ганди спал, а атмосфера вокруг него была совершенно похоронная. Пьярелал стал шептать своему любимому наставнику на ухо, но тот не шевелился. В конце концов пришлось потрясти его за плечи. Ганди дернулся и открыл глаза. Пьярелал извлек из кармана лист бумаги и развернул его у Махатмы перед глазами. То был перечень из семи условий, подписанный Миротворческим комитетом. Клятва восстановить “мир, гармонию и братство между общинами”.

Ганди облегченно вздохнул и спросил, все ли подписи на месте. Пьярелал смутился: не хватало двух имен – глав местных отделений самых непримиримых противников, “Хинду Махасабхи” и РСС.

Они подпишут завтра, пообещал Пьярелал. Остальные клялись и божились, что это случится и заявление будет одобрено единогласно. Но голодовку, умолял верный секретарь, надо прекратить немедленно, а еще лучше – принять что-нибудь укрепляющее, чтобы поддержать силы до утра.

Ганди помотал головой, с трудом повернулся к нему и прошелестел:

– Нет-нет, спешить некуда. Я буду голодать, пока не растают самые зачерствевшие сердца.

Тишину в кабинете доктора Раджендры Прасада, председателя Национального конгресса, разорвал телефонный звонок. Вызывали из Бирла-хауса. Ганди резко стало хуже. Если резолюция вместе с подписями всех требуемых движений не будет срочно доставлена к одру Махатмы, может оказаться слишком поздно. Дело происходило в воскресенье, 18 января, в 11 утра. В течение последнего часа Ганди практически впадал в кому.

Прасад с опрокинутым лицом передал содержание разговора всем, кто собрался вокруг его стола: эти люди как раз явились