Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Мохандас Ганди приступил к своей последней голодовке во вторник, 13 января, в 11.55 утра. День, как обычно той холодной зимой, начался с предрассветной молитвы. “К Богу, – пел Ганди в темноте своей нетопленой комнаты, – идут храбрецы, а не трусы”.

В 10.30 он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, 16 унций козьего молока, три дольки грейпфрута. Когда трапеза завершилась, в саду Бирла-хауса отметили начало голодовки импровизированным богослужением. Собрался ближайший круг: Ману, которая по ночам по-прежнему разворачивала свой соломенный тюфяк рядом с его лежанкой-чарпоем; Абха – еще одна внучатая племянница, вторая “подпорка”; бессменный секретарь, Пьярелал Наяр, и его сестра Сушила, врач: ей предстояло наблюдать Ганди во время голодовки; наконец, духовный наследник, Джавахарлал Неру. В завершение Сушила исполнила христианский гимн, неизменно умилявший Ганди с тех пор, как он первый раз услышал эти слова в южноафриканском вельде: “Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал”.

Как только отзвучали последние песнопения, Ганди растянулся на своем тюфяке, чтобы подремать на полуденном солнце. Его осунувшееся лицо, на котором в последние недели отражалось столько горя, внезапно приняло на удивление довольное выражение. Потрясенный секретарь отметил про себя: с самого возвращения в Дели, то есть с сентября, он не выглядел таким “веселым и беззаботным”, как теперь, когда намечалась голодовка.

В Дели, где, в отличие от Калькутты, кишмя кишели индийские и международные журналисты, страдания Ганди немедленно приобрели вселенский масштаб. Однако многие скорее недоумевали: ведь здесь, опять же в отличие от Калькутты, внезапному решению Махатмы не предшествовало никаких погромов. Обстановка в столице царила напряженная, но резня все-таки прекратилась. Однако Ганди, как всегда чуткий к настроениям людей, понимал то, чего другие пока не ощущали: Индию грозила затопить новая волна насилия.

Его соотечественники отнеслись к известиям о голодовке и об условиях, которые Ганди выдвинул для ее прекращения, со смесью смущения, замешательства и даже неприкрытой враждебности. Оснований надеяться на успех в Дели было гораздо меньше, чем в Калькутте. Столицу переполняли беженцы, вопившие о своей ненависти к мусульманам во всеуслышание на каждом углу. Они сбегали из голодных и холодных лагерей, захватывали мечети и мусульманские дома по всему городу и переселялись туда. И вот теперь их собственный Махатма требует вернуть жилье законным владельцам – ненавистным магометанам – и вернуться к убогой лагерной жизни? А поставить условием прекращения голодовки выплату 550 миллионов рупий Пакистану – каково? Этот пункт разозлил немалую часть общества и внес раскол в правительство.

Но семидесятивосьмилетний худощавый старик, дремавший на солнце во дворе Бирла-хауса, уже оставил все эти метания позади. Неделями, а то и месяцами казалось, будто Индия забыла Ганди, воспользовалась случаем забросить его уроки. Теперь все изменилось. Обратив против сограждан древнее оружие мудрецов-риши, которым он так успешно одолел англичан, Ганди внезапно напомнил всей Индии, на чем он стоит. И теперь, напоследок, заставил сограждан задуматься о смысле его жизни и его учения.

Пуна, 13 января 1948

В 700 милях от индийской столицы, в беленом сарае, где два с половиной месяца назад праздновалось открытие новой штаб-квартиры “Хинду Раштры”, два человека, не отрываясь, следили за лентой телетайпа, куда одно за другим сыпались срочные сообщения. Этим новостям суждено было навеки изменить участь Натхурама Годсе и Нараяна Апте. Передавали новости о начале голодовки Ганди и об условиях, выставленных для ее окончания. Одно из них вызвало у пары воинствующих индуистов особенно бурную реакцию – это было требование выплатить Пакистану обещанные 550 миллионов рупий. Так они стали на путь преступления, которому суждено будет ужаснуть весь мир.

Натхурам Годсе побелел. Это же натуральный политический шантаж! Человек, ради которого он когда-то отправился в тюрьму и которого он теперь ненавидел всеми фибрами своей души, пытался заставить индийское правительство уступить мусульманским насильникам и убийцам! Годсе, как и Апте, а с ним и прочие фанатики из Пуны, часто говорил, что Ганди следовало бы ликвидировать с политической арены. Его речи (как и их собственные) воспринимались как фанатичные бредни.

Годсе повернулся к Апте. Все его грандиозные планы партизанских боев в Хайдарабаде и убийства Джинны померкли. Теперь им предстояло сосредоточить силы и ресурсы на одной-единственной, главной цели.

– Нужно убить Ганди! – воскликнул Годсе.

Последние лучи зимнего делийского солнца уже таяли, когда хрупкий, миниатюрный Ганди показался на идеально подстриженной лужайке перед Бирла-хаусом: твердым шагом, опираясь на плечи Ману и Абхи, он преодолел четыре ступеньки из красного известняка, которые вели в самый центр сада – на приподнятый газон размером с пару теннисных кортов, окаймленный алыми розами и невысокой балюстрадой. В этом прекрасном уединенном саду Ганди обычно встречался с согражданами на вечерних молитвенных собраниях.

На краю газона, под изящными арками декоративного павильона из того же песчаника, ученики Ганди установили деревянный помост в шесть дюймов высотой, где для Махатмы были припасены топчан и микрофон. Ману аккуратно разложила три предмета, которые всегда сопровождали его во время молитв: “Гиту”, блокнот с текстом проповеди и латунную плевательницу. В этот исключительно важный день перед помостом собралось больше 600 человек. Для начала Ганди предложил всем вместе исполнить тот гимн Тагора, который он напевал во время своего паломничества по болотам Ноакхали:

Пусть твой призыв без отклика замрет —

Один иди, один иди, один иди вперед!

Когда он собрался говорить, толпа умолкла, а Махатма стал объяснять: голодовка – “молитва о том, чтобы очистить и объединить людские души; чтобы индуисты, сикхи и мусульмане договорились жить в согласии, как братья”.

Он проповедовал так пылко и проникновенно, что корреспондентка журнала “Лайф” Маргарет Бурк-Уайт, слушая его, вдруг подумала: “А ведь точно! Он ведь защищает свои религиозные убеждения – веру в братство между людьми!” Она, как и многие в саду Бирла-хауса в тот вечер, ощутила, как “величие реет в сумерках над субтильной фигуркой этого человека, говорившего с такой пронзительной искренностью”.

“Сегодня Дели проходит испытание, – вещал Махатма. – Я требую, чтобы жители столицы не отклонялись от пути долга, что бы ни творилось в Пакистане или в остальной Индии”. Даже если все до единого сикхи и индусы Пакистана сгинут в могиле, “жизнь последнего мусульманского младенца в этой стране должна оставаться священной”. Люди любого вероисповедания, живущие в Индии, должны стать “истинными индийцами, сменить зверство на человечность. А если не получится – что ж, тогда мне нет смысла дальше жить на этом свете”.

В саду воцарилось напряженное молчание. Ману подобрала плевательницу и “Гиту”, и толпа беззвучно расступилась, пропуская тоненького учителя,