Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Сидят: Нараян Апте, 34 года, идеолог заговора (повешен); Винаяк Саваркар, 65, индуистский националист, при британской власти отбывал пожизненную ссылку, вышел по амнистии (оправдан); Натхурам Годсе, 39, убийца (повешен); Вишну Каркаре, 34, исламофоб и хозяин гостиницы (приговорен к пожизненному заключению). Стоят: Шанкар Кистая, слуга Барге (признан виновным, но оправдан по апелляции); Гопал Годсе, 29, брат убийцы (приговорен к пожизненному заключению); Маданлал Пахва, 20, панджабский беженец, поклявшийся отомстить за искалеченного отца (приговорен к пожизненному заключению); Дигамбар Барге, 37, торговец оружием, выдававший себя за святого-садху (получил иммунитет в обмен на показания)

Тело Ганди, усыпанное розовыми лепестками. Архив имения Броудлендс.

Саван Ганди, усыпанный розовыми лепестками, сделан из хлопчатого полотна, которое Ганди собственноручно соткал на деревянной прялке

Маунтбеттены среди собравшихся у погребального костра Ганди. Архив имения Броудлендс.

Маунтбеттены со своей дочерью Памелой среди членов Индийского национального конгресса, дипломатов и простых индийцев присутствуют на кремации Ганди

Нью-Дели, 12 января 1948

Со времен их первых судьбоносных встреч в вице-королевском кабинете весной 1947-го многое изменилось. Тогда казалось, что Луис Маунтбеттен и Махатма Ганди вершат судьбы 400 миллионов человек; теперь они оба, похоже, остались на обочине истории. Комитет по чрезвычайным ситуациям, при котором Индия скоропостижно и под покровом тайны вернулась под британское управление, был распущен. Маунтбеттен стал именно тем, кем изначально предполагал быть, – номинальным главой государства, чья власть в сущности сводилась к дружеским связям с истинными правителями.

Состарившийся пророк сидел в кресле напротив Маунтбеттена в своей обычной позе, поджав ноги под шаль, с сосредоточенным и печальным видом, и в его лице, казалось, отражалась вся боль его народа. Прежние последователи отринули его учение; соотечественники не желали внимать его проповеди; он был как коряга, выброшенная течением на берег.

И тем не менее, несмотря на всю боль, причиненную расколом Индии, Ганди чем дальше, тем больше испытывал личное уважение к англичанину, который счел своим долгом этот раскол осуществить. Махатме казалось, что только Маунтбеттен понял смысл его действий после наступления независимости. За несколько недель до описываемых событий супруги Маунтбеттен летали в Лондон на свадьбу принцессы Елизаветы и Филиппа, которого они фактически вырастили. Ганди выразил свою симпатию трогательным жестом. В багаже “Йорка MW-102”, помимо могольских миниатюр, резной кости, драгоценностей и серебряных сервизов, преподнесенных бывшими князьями, летел и подарок от освободителя Индии юной наследнице короны Виктории: салфетка, из нитей, лично спряденных Ганди[179].

Ганди свято верил в порядочность Маунтбеттена и считал, что его присутствие – гарант добросовестности индийского правительства: покуда лорд Луис остается в генерал-губернаторском кресле, он просто не допустит ничего неблаговидного. Последние месяцы, как убедился Ганди, англичанин прилагал все мыслимые усилия к достижению благороднейшей из возможных целей: не давал Индии вступить в войну с Пакистаном из-за Кашмира. Он поставил под угрозу свою дружбу с Неру ради того, чтобы – с большим трудом – уговорить Индию вынести вопрос на рассмотрение ООН. Он даже предложил вызвать в Индию Клемента Эттли, чтобы тот послужил арбитром между двумя доминионами. Он был против решения не выплачивать Пакистану 550 миллионов, опасаясь, что доведенный до отчаяния и банкротства Джинна может прибегнуть к военным действиям. Вдобавок он считал, что такие действия попросту аморальны. Эти деньги принадлежат Пакистану, и если их не отдать законному владельцу, получится хищение международных масштабов. Однако его аргументы не убедили ни Неру, ни Пателя: члены кабинета не готовы были подливать масла в огонь народного возмущения, выплачивая долг Пакистану – ведь эти средства практически гарантированно пойдут на закупку вооружений, обращенных против индийских солдат.

И вот теперь еле слышным голосом, свернувшись в калачик напротив Маунтбеттена, престарелый Махатма объявлял о решении, которое еще не обсуждал с коллегами в правительстве. Последние недели друзья, делийские мусульмане, умоляли его дать совет: оставаться в Индии с риском для жизни или сдаться и отправиться в Пакистан.

Ганди всегда отвечал: “Оставайтесь, пусть и с риском. Это лучше, чем сбежать”. Но теперь он пришел к выводу, что не может давать такой совет, если и сам не подвергнется риску.

Он надеется, что генерал-губернатор не станет на него сердиться, но пришло время объявить смертельную голодовку до тех пор, пока не наступит “сердечное воссоединение всех общин в Дели”, вызванное “не давлением извне, но внутренним чувством долга”.

Генерал-губернатор откинулся в кресле. Маунтбеттен прекрасно знал, что спорить с Ганди бесполезно. К тому же, как следовало из записей, сделанных по горячим следам, он восхищался стоящим за решением Махатмы “невероятным мужеством, проистекающим из убеждений и принципов, доказанных целой жизнью”.

– Почему я должен сердиться? – ответил хозяин дворца. – Это самый великодушный и благородный поступок, какой только можно вообразить. Я бесконечно восхищаюсь вами и, более того, убежден, что вы одержите победу там, где все остальное оказалось бесполезно.

И в тот самый момент, когда он произносил эти слова, Маунтбеттена осенило. Голодовка придаст Ганди огромный моральный авторитет. В течение тех часов или дней, когда он будет потихоньку приближаться к смерти на своем соломенном топчане в Бирла-хаусе, он будет обладать невероятным влиянием на действия индийского правительства. Неру с Пателем могли много в чем отказать генерал-губернатору, но они никогда не откажут Ганди, в муках голода смотрящему смерти в лицо. Правительство приняло только одно некрасивое, несправедливое решение, признался Маунтбеттен Махатме. Пакистан не получил обещанных денег.

Ганди резко выпрямился. Да, это низко. Если человек – или целое правительство – по доброй воле дает публичное обещание, как, собственно, и поступила Индия в этом случае, дороги назад уже нет. Вдобавок он надеялся, что его Индия будет вести себя на международной арене так, чтобы показать всему миру пример, продемонстрировать, чего можно добиться с помощью силы духа. И вот теперь, спустя считаные недели после рождения на свет, новая Индия ведет себя так непорядочно. Невыносимо!

У голодовки появится новый поворот, сообщил Ганди Маунтбеттену. Он будет добиваться не только мира в Дели, но и восстановления чести Индии. Он не начнет есть, пока Индия не вернется к международным договоренностям, не сдержит данное слово и не выплатит Пакистану обещанную сумму в полном объеме. Это было честное и мужественное решение. Но оно же станет и фатальным.

С лукавой улыбкой Махатма проговорил:

– Сейчас они меня не слушают. Но, – тут он усмехнулся, – как только я начну голодовку, они не смогут мне отказать.

Глава 17

“Пускай Ганди умрет!”

Последняя голодовка. Нью-Дели, 13–18