Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

который, не проронив больше ни слова, шагал по траве обратно в Бирла-хаус. Маргарет Бурк-Уайт смотрела ему вслед и делала один восхищенный кадр за другим, пока худощавая темнокожая фигурка исчезала в глубине сада. Как и многие из присутствующих, она задавалась вопросом, “удастся ли еще когда-нибудь увидеть Гандиджи”.

Пуна, 13 января 1948

На сей раз обошлось без соглядатаев: полицейскому, который три месяца назад присматривал за приглашенными на запуск “Хинду Раштры”, велели прекратить слежку, и четыре человека, встретившиеся в редакции, смогли пообщаться вдали от посторонних глаз. Так были посеяны первые семена трагедии: ничего важнее слов, произнесенных Натхурамом Годсе той ночью, не мог бы услышать ни один полицейский в Индии. Апте держался особняком, вопреки обыкновению не проронив ни слова. Напротив сидели владелец пансиона “Декан” Вишну Каркаре и панджабский беженец Маданлал Пахва, которому звезды сулили великие свершения.

Годсе вкратце обрисовал расклад сил на политической арене и завершил речь торжественным призывом: “Настала пора действовать! Мы должны остановить Ганди!”

Маданлал Пахва согласился немедленно. Наконец-то намечался шанс насладиться той самой местью, о которой он мечтал с тех самых пор, как полгода назад дежурил у одра отца в Фирозпурской больнице. Каркаре не стал спорить.

Из редакции “Хинду Раштры” все четверо отправились к тому самому торговцу оружием, который разносил свой товар по окрестностям Бомбея под видом садху. Как ювелир, раскладывающий серьги и колье на черном бархате, Дигамбар Барге начал метать на коврик свои сокровища: он успел запасти все, кроме самого главного – карманного пистолета. Заговорщики набрали ручных гранат, детонаторов и фугасных зарядов. Апте назначил общую сходку 14 января, в среду, после заката в бомбейском отделении “Хинду Махасабхи”, в рабочем пригороде Дадар – и один за другим они растворились в ночи.

Прежде чем навсегда покинуть город, где он родился и выносил свои фанатичные взгляды, Натхурам Годсе должен был разобраться с последним важным делом. Подобно человеку, с которым он хотел расправиться, будущий убийца был практически не отягощен земными благами. В его случае они сводились к двум квиточкам, которые он теперь выложил на стол перед служащим Восточной компании страхования жизни. Первый договор, номер 1166101, на 3000 рупий, он заключил на имя жены своего младшего брата Гопала – тот должен был присоединиться к нему в Дели и привезти пистолет. Второй, номер 11661102, на 2000 рупий, он выписал на имя жены своего подельника Апте. Теперь Годсе, как приговоренный к смертной казни, огласивший свою последнюю волю, был готов погибнуть, лишь бы свести счеты с деятелем, которого половина земного шара держала за святого.

Пока оставались силы, Ганди старался даже во время голодовки придерживаться обычного распорядка дня, поэтому на зябкой заре среды он встал, как обычно, и приступил к чтению “Гиты”. Спустя несколько минут, когда он массировал десны и немногие оставшиеся зубы своей “зубной щеткой” из расщепленной палочки, до Ману, которая в ночи уже пару раз поднималась – убедиться, что ее Махатма как следует укутан, – донеслось: “Ох, что-то сегодня совсем нет сил голодать”. Тогда она поднесла Ганди первую “трапезу” – стакан чуть теплой воды с содой. Тот посмотрел с отвращением, но быстро заглотнул всю порцию.

Дальше нужно было разобраться с делом, не дававшим ему покоя со вчерашнего дня, – ответить на проникновенное письмо младшего сына Девадаса, который умолял отца отказаться от голодовки: “Живым вы добьетесь того, чего не сможете добиться своей смертью”. Ганди подозвал Ману и продиктовал ответ: “Только Богу, благословившему меня голодать, под силу убедить меня прекратить голодовку. Помни, и пусть помнят остальные: нет никакой разницы, решит ли Бог сохранить мне жизнь или прекратить ее. Мне остается молиться лишь об одном: «Господи, дай мне сил выдержать голодовку, чтобы я не впал в соблазн жизни и не прекратил ее досрочно»”.

Здоровье Махатмы очень тревожило молодую женщину, которая наблюдала его как врач. После возвращения в Дели он очень ослабел, его почки так и не оправились от удара, нанесенного голодовкой в Калькутте. Душевная боль, причиненная событиями в Панджабе, лишила его аппетита и привела к резким скачкам давления, вызывавшим сосудистые спазмы. Но он соглашался лишь на единственное лекарство – настой саграпандхи, да и тот теперь оказался под запретом из-за голодовки. Вдобавок лекарств от старости не существует, а Ганди исполнилось уже семьдесят восемь лет. Приступая к мучительному ежедневному ритуалу взвешивания, Сушила вынуждена была признаться себе, что не представляет, сколько еще стресса способен выдержать этот организм.

Стрелка весов дала предварительный – и очень тревожный – ответ на этот вопрос. За первые сутки голодовки Ганди потерял два фунта: утром в среду он весил 109 фунтов. Лишнего жира в его худосочном теле отродясь не водилось, и Сушила понимала: накопленные запасы вскоре исчерпаются. Для Ганди, как и для любого голодающего, критический момент наступит, когда пригодные для расщепления жировые клетки израсходуются и начнется распад мышц. Если вовремя не остановить этот процесс, летальный исход окажется неминуем. И у предельно истощенного Ганди, насколько понимала Сушила, все может произойти катастрофически быстро.

Тот факт, что в решающие минуты голодовки Ганди доверил медицинское наблюдение юной женщине, а не кому-нибудь из столичных медицинских светил, был вполне показателен с точки зрения одного из важнейших, пусть и мало обсуждавшихся аспектов его учения. Начиная с первых зачатков движения за гражданское неповиновение в Южной Африке женщины всегда играли в нем ведущую роль.

Нельзя надеяться на эмансипацию Индии, если не эмансипировать ее женщин, твердил Махатма с самого начала. Женщины – “угнетенная половина человечества”: они состоят в домашнем рабстве, связанные по рукам и ногам бесконечным круговоротом обязанностей, на которые их обрекает патриархальное общество. В своем первом африканском ашраме он с самого начала разделил хозяйственные заботы поровну, а также запретил отдельные кухни, чтобы все питались вместе, в столовой, а женщины, освобожденные от домашних трудов, могли на равных правах с мужчинами принимать участие в жизни и решениях общины.

Чем они и занялись. На всех этапах борьбы за независимость они вместе с мужчинами выдерживали побои британских полицейских, попадали в тюрьму и вели за собой массы.

Но Ганди не был бы Ганди, если бы его борьба за права индийских женщин не оказалась пропитана досадными противоречиями. Жертвам насильников в Панджабе он советовал закусить язык и задержать дыхание, чтобы побыстрее задохнуться насмерть. Он отвергал любые попытки решить проблему перенаселения с помощью современных средств контрацепции, ведь они противоречили его представлениям о натуральной медицине. Он признавал одну-единственную разновидность планирования семьи – ту, которую практиковал сам: полное