Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

на свободу, Ганди обратил против этой толпы свое единственное оружие – слова. Он вновь и вновь повторял суть своего политического кредо: “идеал, который делает всех нас – индусов, сикхов, мусульман, христиан – сынами и дочерьми нашей общей Матери-Индии”. Всем сердцем он сострадал злосчастным обозленным беженцам, вынесенных судьбой на платформу в Панипате, но призывал их не дать злобе и мстительности ожесточить их собственные сердца, а извлечь из страданий урок, необходимый для победы благородства, победы духа.

В толпе понемногу началось бурление. Тут и там вооруженный сикх протягивал руку мусульманину, а мусульманин передавал беженцу-сикху, дрожащему от холода на зимнем ветру, жилетку или куртку. Один за другим мусульмане начали приносить для беженцев еду и воду.

Тщедушного человечка, которого встретили проклятиями, спустя два часа провожали бурными аплодисментами, а до фургона его донесли на руках. Но победа, увы, оказалась недолговечной. В тот день Ганди спас множество жизней, но не смог искоренить страх, поселившийся в сердцах панипатских мусульман. Не прошло и месяца, как 20 тысяч человек, составлявших одно из древнейших исламских сообществ в Индии, решили покинуть родные дома и перебраться в Пакистан. “Ислам проиграл четвертую битву при Панипате”, – с горечью констатировал Ганди в день их отбытия. Ведь проиграл и он.

Пуна, ноябрь 1947

Садху в засаленном шафранном дхоти, с неопрятной черной бородой, на которого Нараян Апте взирал пристально, как на самых хорошеньких школьниц, на самом деле не был святым отшельником. В окрестностях Бомбея Дигамбара Барге знали скорее как уголовника, чем как святошу. Шафрановое облачение и набожный вид служили отличным прикрытием для торговли оружием с рук.

За 17 лет Барге арестовывали рекордных 37 раз: за ограбление банка, убийство, умышленное причинение вреда здоровью, не говоря уже о незаконном обороте оружия (на одном этом его ловили раз двенадцать). Но предъявить обвинение полиции удалось всего однажды: за вырубку деревьев в заповедном лесу в разгар одной из кампаний гражданского неповиновения, в 1930 году. Тогда Барге загремел в тюрьму на месяц.

Свою оружейную лавку в Пуне он держал под видом невинной книготорговли. За корешками скрывалась подсобка, где вперемешку были навалены самодельные бомбы, боеприпасы, кинжалы, топоры, “тигриные когти”, латунные кастеты, перочинные ножички – все виды примитивных орудий массового уничтожения, какие только имели хождение в Панджабе. Когда покупателей не было, Барге со своим пожилым отцом плел пуленепробиваемую кольчугу, похожую на экипировку средневекового рыцаря, чем они, собстенно, и прославились среди громил, контрабандистов и саботажников в окрестностях Пуны.

Апте числился среди постоянных клиентов Барге. Управляющий “Хинду Раштры” с июня закупил оружия на 3000 рупий. Барге знал, что Апте постоянно придумывает какие-то спецоперации: однажды он предложил забросать делийский съезд Мусульманской лиги ручными гранатами в надежде таким образом расправиться с Джинной, потом собирался отправить наемных убийц в Швейцарию и подстеречь Джинну в Женеве. Однако, к вящему огорчению Апте, Джинна был так слаб, что не выезжал из Пакистана. В последнее время обсуждались партизанские акции в Хайдарабаде и покушение на низама. “Наклевывается одно дельце, – прошипел он Барге. – Крупное. Потребуются ручные гранаты, пироксилиновые шашки и револьверы в придачу”.

Барге призадумался. Ничего из перечисленного у него не было, а револьверы еще поди найди. Но не такой он был человек, чтобы упустить выгодную сделку. “Крохоборство и мелочность можно считать главными чертами его характера”, – вспоминал потом очевидец. В общем, он предложил подождать до декабря, а там как раз и добудется все необходимое. После небольшого размышления Апте кивнул. “Крупное дельце” можно было ненадолго отложить.

Пьярелалу Наяру – верному секретарю, прослужившему Махатме много лет, – Ганди в начале декабря 1947 года представлялся “самым печальным человеком, какого только можно вообразить”. Теперь, когда союзники, которых он в борьбе вел к независимости, обосновались в вожделенных властных коридорах, между ними возник психологический барьер. Ганди все чаще задумывался, не сделался ли он пережитком прошлого в стране, чья независимость далась ему таким трудом; не держат ли его за постыдную обузу. “Раз Индия больше не нуждается в ненасилии, нуждается ли она во мне?” – переживал он. Махатма не удивился бы, если бы в один прекрасный день руководство страны призналось: “Надоел этот старикашка. Пусть поскорее отцепится”.

Но пока этот день не наступил, он не собирался отставать от Неру с Пателем ни на минуту. Ганди бомбардировал их сообщениями о нарастающей коррупции среди новых властей; рассказывал про пышные пиры, которые давали министры, пока беженцы голодали. Он критиковал их “зачарованность блеском научного прогресса и растущих экономик Запада”. Он не оставлял камня на камне от мечты Неру о государстве всеобщего благосостояния – ведь оно подразумевало централизацию власти. Результат может быть только один, предупреждал Махатма: люди “превратятся в стадо баранов, которое ждет, чтобы пастух привел их к обильным пастбищам. Но пастуший посох неминуемо обернется железным жезлом, а пастухи – волками”.

Городские интеллектуалы, предостерегал он, становятся новой элитой и вынашивают планы индустриализации, никак не учитывая нужды его драгоценных деревень. Несколько в духе Мао Цзэдуна Ганди предлагал разослать этих людей с их “взращенными в городах телами” по селам. Пусть “пьют воду из прудов, где сельчане купаются сами и купают свой скот; пусть гнут спины под палящим солнцем, как все кругом”. Тогда только они проникнутся нуждами сельчан.

Впрочем, раз индийское руководство перестало обращать на него внимание, Ганди тоже может повернуться к нему спиной. Однажды в декабре он вызвал в Бирла-хаус торговца хлопком, в чьем приморском коттедже в 1944 году приходил в себя после английской тюрьмы, и признался, что у него есть тайный план, о котором не знает никто в Индии, даже Патель с Неру. Ганди собирался реализовать очень давнюю мечту. Он приказал торговцу отправляться в Карачи и там подготовить визит Ганди в Пакистан.

Коммерсант поперхнулся.

– Но это безумие! – воскликнул он. Ганди непременно убьют, если он в самом деле решится на такую поездку.

– Никому не под силу укоротить мою жизнь даже на одну минуту. Она в руках Божьих, – ответил Махатма.

Но прежде чем отправляться к соседям, Ганди должен был предпринять последнее усилие, чтобы навести порядок у себя дома, в Индии. “Как я смогу взглянуть в глаза пакистанцам, если здесь будет по-прежнему бушевать раздор?”

Особенно сильно его удручали беспорядки в Дели. Старейшины магометан продолжали настаивать, что единственная возможная гарантия безопасности – это его личное присутствие в столице. Но в полиции, чьи ряды пополнили панджабские индусы и сикхи, преобладал антимусульманский настрой. Беженцы захватывали все больше мечетей и мусульманских жилищ – и не обязательно пустующих.

Но