Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Натхурам Годсе. Он был одет в обычной спартанской манере: мешковатая белая рубашка, жилет из домотканого хлопка и дхоти на маратхский манер – левый край обернут вокруг ноги, складки собраны на правом бедре. Пока он общался с гостями и клялся целиком и полностью посвятить издание борьбе за права индийской нации, привычно хмурое лицо оживляла широкая, но несколько деланная улыбка.

Посреди парковки красовался небольшой столик: Годсе накрывал его собственноручно и трепетал над ним, как хозяйка, которая принимает у себя вдовствующую герцогиню. По случаю многообещающего начинания стол ломился от эффектно выложенных сладостей: пирамиды из бурфи, рулоны халвы, присыпанные сахарной пудрой желеподобные конфеты изумрудных и янтарных оттенков. Рядом тихо побулькивал гигантский кофейник. У себя дома, в Пуне, Годсе был известен тремя качествами: политическими убеждениями, монашеским образом жизни и маниакальной страстью к кофе. За хорошей чашкой любимой смеси он готов был пешком проходить много километров.

Пока будущий издатель раздавал чашки с кофе, среди гостей вращался еще один деятель – и вот в его гардеробе ничего спартанского не было и в помине. По торжественному случаю Нараян Апте облачился в свой любимый твидовый пиджак с узором “гусиная лапка”, серые фланелевые брюки и трикотажную спортивную рубашку с отглаженным воротничком, аккуратно расправленным на лацканах. И если Годсе был угловат и прокладывал себе дорогу в толпе резкими движениями, Апте плавно, будто крадущийся хищник, скользил от одного приглашенного к другому. Если он улыбался, то скорее мимолетно и половиной рта. То был партнер и альтер эго Годсе, его менеджер и издатель “Хинду Раштры”. Его черные сухие волосы уже потихоньку начали редеть на макушке, но на затылке вились крупными кудрями, так что в профиль Апте со своим скошенным лбом и большим, тонким носом казался мужской версией Нефертити. Больше всего притягивали внимание его глаза: бархатные, темные, прикованные к собеседнику. Как выражался один из его приятелей, у Апте был “говорящий взгляд – и когда эти глаза говорили, люди к ним прислушивались”.

Апте был тремя годами моложе своего компаньона. Он погружался в мирскую жизнь с тем же пылом, с каким Годсе от нее удалялся. То был деятель и вдохновитель, организатор и стратег. Теперь, когда гости разобрали угощение, Апте вышел на середину парковки и хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. Несколько минут он излагал историю “Хинду Раштры” с видом председателя совета директоров, выступающего с ежегодным отчетом перед акционерами, но довольно быстро свернулся и перешел к первому номеру вечерней программы – речи Годсе. Тот – напряженный, будто тенор, ловящий первые ноты своей арии, – встал на видное место и подождал, пока слушатели умолкнут.

Пока толпа стихала, на четвертом этаже выходящего на эту парковку здания потихоньку открылось окно. В нем беззвучно нарисовался силуэт полицейского в штатском – сотрудника местного угрозыска. Он пристально вслушивался в выступление Годсе: с 15 августа полиция присматривала и за ним, и за Апте, и за остальными националистами; еженедельные отчеты об их деятельности переправлялись в Бомбей и Дели. На каждого поднадзорного имелась запись в тайной полицейской картотеке с указанием полного имени, профессии и политических убеждений. В карточке Апте значилась фраза, до которой Годсе пока не дотянул: “Потенциальная угроза для общества”.

Тщательно калибруя накал страстей и градус ненависти, Годсе прошелся по всем темам, которые волновали его с тех самых пор, как Луис Маунтбеттен объявил об отделении Пакистана: Ганди, Конгресс, раскол Индии.

– Ганди уверял, что Индию можно разделить только через его труп, – гремел он. – И вот Индия расколота, а Ганди жив. Ненасилие оставило индусов беззащитными перед лицом врага. А теперь, пока индусы-беженцы голодают, Ганди защищает их мусульманских угнетателей. Женщины-индуски топятся в колодцах, чтобы избежать изнасилований, а Ганди утешает их со словами, что победа – в жертве. Моя собственная мать могла бы стать одной из таких жертв! Родина изуродована! – Тут он внезапно сорвался в крик, переходящий в визг. – Стервятники раздирают ей плоть, женщины лишаются невинности прямо на улице, а евнухи из Конгресса за всем этим наблюдают! Как долго еще мы будем это терпеть?!

Пока его последние слова отзывались эхом, Годсе, дрожа, замер в напряжении, но потом моментально сник, будто испытав оргазм, и превратился из громокипящего оратора обратно в скромного журналиста.

Он был вознагражден бурей аплодисментов – и неудивительно. В течение трех с половиной веков Пуна, расположенная в 119 милях от Бомбея, была колыбелью индусского ультранационализма и в том видела свое главное призвание. Именно с холмов над Пуной спустился величайший национальный герой – военачальник Шиваджи, который пошел войной против императора моголов Аурангзеба[173]. Его наследники, пешвы[174], тесная кучка брахманов-читапаванов, “очищенных пламенем”[175], сопротивлялись британской колонизации до 1817 года. Из Пуны вел род выдающийся борец за независимость Бал Гангадхар Тилак – именно он возглавлял движение национального сопротивления до тех пор, пока не возник Ганди со своим ненасилием и не смешал все карты.

Теперь у фанатиков из Пуны появился новый герой – человек, которому они поклонялись как продолжателю дела Шиваджи, пешв и Тилака. На парковке перед редакцией “Хинду Раштры” его не было, но его изображение транслировал 16-миллиметровый кинопроектор: как только оно вспыхнуло на бетонной стене, собравшиеся умолкли в почтительном ожидании. Изображение дергалось, треск плохо налаженных динамиков заглушал голос, и все равно Винаяк Дамодар Саваркар, прозванный Виром, то есть Храбрецом или Героем, магическим образом увлекал аудиторию.

Это был блистательный, пламенный оратор: среди поклонников он слыл Черчиллем из Махараштры. В своей вотчине – в Пуне и Бомбее – Саваркар способен был затмить даже Неру. Подобно тому же Неру, Джинне и Ганди, он учился в Лондоне и совершенствовался в судебных иннах, однако извлек из этой колыбели законности совсем иные уроки.

В 1910 году в Лондоне его арестовали за подстрекательство к убийству некоего британского чиновника и погрузили на корабль, чтобы судить в Индии, но по пути, в Марселе, он сбежал, выскользнув через иллюминатор. Из Франции его в конце концов депортировали и приговорили к двойному пожизненному сроку в каторжном поселении на Андаманских островах, однако после войны он попал под амнистию.

Национальный конгресс с его призывами к единству индусов и мусульман и Ганди с его ненасилием Саваркар откровенно презирал. Он верил в расовое превосходство индусов – эта доктрина называлась “хиндутва” – и мечтал возродить великую индийскую империю, которая простиралась бы от истоков Инда до истоков Брахмапутры, от мыса Коморин до Гималаев. Мусульман он ненавидел – в его идеальном индийском обществе для них просто не оставалось