Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

кровать, кастрюли, сковородки. Напротив каждого пункта сикх приписал его стоимость, на общую сумму в 4500 рупий. Теперь осталось только подать заявку – и правительство должно все компенсировать, сказал сикх Караке.

– Какое правительство? – спросил журналист.

– Ну как же? Мое правительство! – ответил старик и в своей трогательной беспомощности добавил: – Пожалуйста, сахиб, подскажите, где мне найти мое правительство?

Богатым доставалось не меньше, чем бедным. Один офицер-сикх в Амритсаре устроил у себя в гараже частный лагерь беженцев, куда поселил полдюжины своих друзей и знакомых. Еще пару месяцев назад назад эти люди жили в Лахоре и были миллионерами. Теперь у них ничего не осталось. Другой офицер вспоминал безутешно рыдающего пассажира в одном из составов с беженцами, которые он сопровождал в Дели. Этот человек был превосходно одет, но утверждал, что у него ничего больше нет за душой, он полностью разорен.

– Вам не на что жить? – участливо поинтересовался офицер.

– Пятьсот тысяч рупий – вот все, что у меня есть, – ответил его новый знакомый.

– Но это целое состояние! – удивился военный.

О нет, последовал ответ, “я намерен пожертвовать все до последней пайсы на убийство Ганди с Неру”. Наплыв беженцев порождал титанические проблемы. Требовалось запасти и распределить миллионы одеял, палаток, лекарственных доз. Все эти люди должны были что-то есть, чтобы не умереть, и уже одно это составляло почти непосильную задачу. Лагеря немедленно переполнились, и условия в них сделались невыносимыми. Над каждым, будто утренний туман над озером, висел тяжелый дух смерти, разложения, немощи.

“Вонь свободы”, – сетовал один сикхский полковник, отправляясь в такой лагерь под Амритсаром. Еще в одном месте индийский журналист обратил внимание на юношу, бдевшего в изголовье умирающей матери – не ради облегчения ее страданий в последние часы, а ради одеяла, которое следовало урвать, едва она испустит дух.

Ни одного делийского политика, за исключением Ганди, обитатели лагерей не знали так хорошо и не любили так преданно, как англичанку в отутюженной форме скорой помощи Святого Иоанна. Недели, предшествовавшие разделу Индии, по праву принадлежали ее мужу, но недели испытаний стали временем Эдвины Маунтбеттен. Той осенью она работала с таким воодушевлением и упорством, каким ее супруг мог только позавидовать. Как будто убогая нищета лагерей, уход за больными и утешение умирающих могли искупить излишества бурной юности. Способность к состраданию в сочетании с врожденным умением себя поставить, преданность делу, блестящие организаторские способности и опыт – все это сделало Эдвину Маунтбеттен надеждой и опорой для тысяч индийцев.

В 6 утра она неизменно была уже на посту, урвав каких-то пять часов сна. День напролет объезжала лагеря беженцев и больницы – инспектировала, присматривалась, оценивала, критиковала, поправляла. И делалось это отнюдь не для проформы. Она прекрасно знала, сколько колонок с водой требуется на тысячу человек, как организовать прививки, чтобы никто их не пропускал, как обеспечить гигиену и санитарию.

Х. В. Р. Айенгар вспоминал, как однажды она явилась на заседание Комитета по чрезвычайным ситуациям в 6 часов вечера, после целого двенадцатичасового дня, проведенного в разъездах по лагерям на жаре. Ее ассистент без сил упал в кресло в вестибюле и отключился, Эдвина же “выглядела, как всегда, безупречно: спокойная, собранная, прагматичная, она излагала свои замечания и рекомендации по целому ряду вопросов”.

Она ненавидела летать и отвратительно чувствовала себя в воздухе. Но если это позволяло сэкономить время, она перемещалась на самолете и только каждый раз перед посадкой красила губы, чтобы скрыть следы рвоты. Если дело было срочное, она не стеснялась требовать, чтобы бравые пилоты в нарушение всех инструкций взлетали в полной темноте. “Худшее, что ей можно было сказать: «Ваше превосходительство, пожалуй, вам не стоит этого делать». Тогда она делала это незамедлительно”, – вспоминал адъютант ее мужа, капитан-лейтенант Хауз.

Ни одно зрелище не было для нее слишком отвратительным, ни одна лачуга – слишком грязной, ни одна работа – слишком унизительной, ни один индиец – слишком больным, чтобы к нему приблизиться. Хауз будет долго потом вспоминать, как она сидела по щиколотку в грязи у изголовья человека, умиравшего от холеры – один из самых неприглядных видов смерти, – и спокойно, ни разу не дрогнув, обтирала ему горячечный лоб.

Эти страшные недели принесли не только массу ужасов, но и массу примеров героизма. Правда, герои по большей части оставались неизвестными, а их подвиги – не просто невоспетыми, но чаще всего забытыми. Пожалуй, многие согласились бы с Ашвани Кумаром, полицейским-индусом из Амритсара: “Был только один способ не сойти с ума в этом аду: стараться спасать по живой душе в день”. Сам юный офицер рьяно принялся за исполнение этого плана, и ему даже сопутствовал успех. Случалось, что сикхи месяцами прятали у себя друзей-мусульман или вырывали их у разъяренной толпы; так же поступали порой и индусы – один такой коммивояжер, не назвавший даже своего имени, отбил двадцатидвухлетнего железнодорожного служащего Ахмеда Анвара у погромщиков с криком “Он христианин!”. В подобной роли выступали и мусульмане: капитан стрелкового полка пограничников погиб, защищая колонну сикхов от собственных единоверцев.

Однако постепенно среди хаоса начали проступать очертания порядка.

В обеих армиях наладилась дисциплина, были разработаны четкие инструкции по эффективной защите железнодорожных составов и пеших колонн. Комитет по чрезвычайным ситуациям – Неру потом назовет его “лучшей в истории школой государственного управления” – постепенно взял под контроль ситуацию в Панджабе. Миллионы беженцев продолжали брести по равнинам, но погромы, от которых они спасались, начали сходить на нет, о чем оповестила лаконичная строка в донесении разведки: “Случаи выбрасывания мусульман из вагонов через окно наблюдаются значительно реже”.

Однако злосчастных переселенцев ждало последнее испытание: наконец полили дожди. Небеса, к которым среди августовской и сентябрьской немилосердной жары обращались миллионы страждущих, наконец разверзлись и выплеснули на землю давно назревавший дождь с такой яростью, с какой Индии не приходилось иметь дела почти полвека. Как будто весь пантеон панджабских богов напоследок, придя в дикую ярость, запустил в негодных людишек своими проклятиями. Пять панджабских рек, давших провинции название и питавших ее столько веков, превратились в бурные потоки и окончательно доконали сорванное с насиженных мест население.

Реки мчались вниз со склонов Гималаев, разбухая от тающих снегов, и на равнины врывались уже стеной воды высотой с дом. Русла, иссохшие до жалких ручейков под лучами безжалостного солнца, теперь моментально становились полноводными; потоки бурлили, пенились и выходили из берегов. Отделение Пакистана и общий кавардак нарушили систему оповещений о паводках, налаженную в свое время при англичанах. Внезапно, практически без предупреждения горные воды хлынули в центр