Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

все равно стал верным соратником Махатмы и одним из главных спонсоров Конгресса. Теперь он выделил для Ганди четыре комнаты в своем поместье. Это будет самое шикарное пристанище Ганди с момента его возвращения из Южной Африки.

И самое последнее.

За стенами виллы индийская столица все еще бурлила. На улицах было так много неубранных трупов, что, по признанию одного полицейского, “невозможно было разобраться, где там человек, где буйвол, а где лошадь”. В морге вконец осатаневший коронер не понимал, за каким чертом полиция все еще требует заполнять формуляры на каждое из тел, переполнявших его подвал. “Зачем по всей форме устанавливать причину смерти? Разве не ясно, что с ними со всеми произошло?”

Из-за бесконечных кастовых и религиозных ограничений невозможно было найти людей на перевозку трупов. Однажды Эдвина Маунтбеттен ехала по центру с адъютантом мужа, капитан-лейтенантом Питером Хаузом. На глаза ей попался раздувшийся труп. Эдвина велела Хаузу притормозить и остановила первый попавшийся грузовик. За рулем сидел индус из высшей касты – он отказался прикасаться к телу. Нимало не смущаясь, бывшая вице-королева подобрала труп сама и вместе с Хаузом загрузила в кузов. “Отвезите в морг!” – велела она изумленному водителю.

Делийцев-мусульман, которые теперь уже почти все хотели переехать в Пакистан, собрали в нескольких импровизированных лагерях, где они в относительной безопасности могли ожидать транспорта до обещанной Джинной земли обетованной. По жестокой иронии судьбы лагеря разбили в двух памятниках тех далеких времен, когда их предки-моголы сделали Дели величайшей столицей мира, – между мавзолеем Хумаюна и Старым Фортом, Пурана-Килой. От 150 до 200 тысяч людей обретались в невообразимой грязи, не имея укрытия ни от солнца, ни от проливных муссонных дождей. Эти горемыки так боялись покидать спасительные стены, что даже не хоронили своих мертвых – просто сбрасывали их шакалам. В первое время в Старом форте было всего две водяных колонки на 25 тысяч человек. Кто-то из посетителей видел, как жители крепости испражняются в тот же пруд, где женщины моют котелки; те, кого тошнило, отправлялись туда же.

Вместо туалетов были выгребные ямы, но все церемонии индийского общества оставались в силе. Невзирая на грязь и антисанитарию, беженцы в Старом форте отказывались убирать за собой. В разгар межрелигиозных столкновений Комитет по чрезвычайным ситуациям вынужден был командировать в Пурану-Килу отряд из сотни подметальщиков-индусов под вооруженной охраной, чтобы привести в порядок отхожие места мусульман, которые по-прежнему отказывались ударять пальцем о палец[167].

Никуда не делся и еще один делийский бич – бюрократия. Когда беженцы в мавзолее Хумаюна решили вырыть дополнительные ямы, немедленно последовал выговор из городской администрации: “нарушен внешний вид газонов”. Дело, разумеется, кончилось вспышкой холеры. За двое суток в Старом форте от нее умерло 60 человек. Департамент здравоохранения, своевременно не приславший сыворотку, на всякий случай записал в причины смерти “гастроэнтерит”. Когда санитар с сывороткой все-таки явился, при нем было всего 327 доз и ни одного шприца.

И все же усилия Комитета по чрезвычайным ситуациям во главе с Маунтбеттеном, Неру и Пателем постепенно начинали сказываться. В город ввели дополнительные войска, на сутки объявили комендантский час, у населения частично изъяли оружие. Постепенно накал страстей спадал.

Пережитое в те дни еще больше сблизило Луиса Маунтбеттена и Джавахарлала Неру. Они встречались по два или три раза на дню – как утверждал тогда сам бывший вице-король, “единственно и исключительно чтобы побыть вместе, чтобы он мог отвести душу, а я – утешить его, насколько это было в моих силах”. Порой Неру присылал письма, которые начинались: “Не знаю, зачем я пишу это, но я должен с кем-то поделиться, чтобы сбросить с души камень”.

Глава индийского правительства в те дни не щадил себя. Одна из его поклонниц констатировала, что за несколько месяцев он превратился “из человека, который выглядел как тридцатитрехлетний Тайрон Пауэр, в человека, похожего на жертву, проведшую три года в Берген-Бельзене”. Х. В. Р. Айенгар, состоявший при премьере секретарем, однажды увидел, как тот заснул сидя.

– Сил больше нет, – пожаловался Неру. – Я сплю по пять часов. Боже, чего бы я не дал за возможность поспать шесть. А вы сколько спите?

– Часов по семь-восемь, – ответил секретарь.

Неру скорчил гримасу:

– В такие времена шесть часов сна – минимум. Семь – роскошь. А восемь – просто разврат.

Ганди в Бирла-хаусе только теперь с ужасом осознал масштабы делийской трагедии. Человек, который с такой решимостью отвергал саму идею Пакистана, в сердцах оставшихся в Индии мусульман занял место Джинны – место верховного покровителя. Стоило ему только ступить на делийскую землю, как в Бирла-хаус потянулись делегации мусульман. Они перечисляли все беды, которые претерпели от рук индусов и сикхов, и умоляли Ганди не покидать столицу, ведь в его присутствии, как они слепо верили, ничего плохого не произойдет. Потрясенный Махатма согласился не уезжать в Панджаб до тех пор, пока в столицу не вернется привычный мир.

Ганди никогда не был так верен своим идеалам, никогда так последовательно не придерживался своего кредо, как в последние трагические месяцы жизни. Столкнувшись с той самой катастрофой, которую он предрекал, Махатма стойко держался своих принципов, выведенных еще в Южной Африке: любовь, ненасилие, истина, вера в Бога всех людей. Его убеждения не изменились, он по-прежнему во все это верил. Изменилась сама Индия.

Проповедовать любовь и ненасилие в качестве методов борьбы с колониальной властью – одно дело. Но как говорить о любви и всепрощении с теми, у кого на глазах только что убивали их детей и насиловали их жен? С женщинами, видевшими, как их родне перерезают глотки? С людьми, впавшими в самое черное и бездонное отчаяние? Получается совсем другая история. Ганди истово верил, что только так можно вырваться из замкнутого круга ненависти. Но внять ему могли разве что святые. А со святыми в лагерях для беженцев той осенью было туго.

Не обращая внимания на собственную слабость, Ганди каждый день ездил в эти лагеря и пытался достучаться до их до предела обозленных обитателей, взывающих к мести. “Скажи же, о учитель ненасилия, как нам теперь жить? Ты предлагаешь сложить оружие, но в Панджабе мусульмане убивают индусов, не моргнув и глазом. Ты что же, хочешь, чтобы нас всех перерезали, как овец?” – “Если бы все панджабцы до единого умерли, но не убивали, весь Панджаб стал бы бессмертным”.

Своим согражданам-индусам он говорил то же, что говорил эфиопам, евреям, чехам, англичанам: “Предложите себя в добровольную ненасильственную жертву”. Но в ответ слышал лишь яростные вопли