Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

новый год жизни молитвой, постом и работой за своей любимой прялкой. Он хотел, чтобы его день стал праздником этого простого орудия и воплощенных в нем добродетелей – добродетелей, которые независимая Индия в своей дикой злобе и жестокости начала забывать.

Почему все шлют поздравления, спросил он на молитвенном собрании. “Соболезнования были бы уместнее”.

“Молитесь, чтобы нынешние распри утихли – или чтобы Бог забрал меня к себе. Я не хочу, чтобы следующий день рождения застал меня в Индии, охваченной пламенем”.

“Мы отправились к нему в эйфории, а вернулись с тяжелым сердцем”, – записала в дневнике дочь Валлабхаи Пателя.

Радио независимой Индии в тот вечер передавало для Ганди специальную программу. Но он даже не стал слушать – предпочел одиночество и прялку: в ее жужжании ему слышалась тихая, печальная музыка человечности.

Панджаб, сентябрь – октябрь 1947

Чаша горя, принесенного разделом Индии, как и любым другим конфликтом испокон веков, не была бы испита до дна без сексуальных зверств. Почти все катастрофические события, сотрясавшие злополучную провинцию, сопровождались настоящей вакханалией: десятки тысяч девушек и женщин выдергивали из колонн, вытаскивали из переполненных поездов, выкрадывали из деревень; похищения приняли невиданные в современной истории масштабы.

Если жертвы были из числа сикхов или индусов, над ними совершали религиозный обряд – насильственное обращение в ислам, без которого они не могли войти в дом или в гарем похитителя. Санташу Нандлал, шестнадцатилетнюю дочь стряпчего из Мианвали в Пакистане, доставили в дом деревенского старосты.

“Несколько раз меня ударили, а потом принесли говядину и заставили есть, – вспоминала девушка. – Это было отвратительно! Я в жизни не брала в рот мяса. А они смеялись! Я заплакала. Явился мулла, прочел несколько стихов из Корана и заставил меня повторять за ним”.

Там же она получила новое имя – Алла Ракхи, “Спасенная Богом”. Бог спас эту девочку, и ее тут же выставили на аукцион. В итоге она досталась местному дровосеку. “Он был не злой, – рассказывала она с благодарностью спустя четверть века после всех своих мучений. – Он больше не заставлял меня есть мясо”.

Десятый гуру отдельно запретил своей пастве вступать в сексуальную связь с мусульманками – как раз чтобы избежать такого поворота событий, как в Панджабе. Результат получился прямо противоположный: среди сикхов возникла легенда о невероятной искусности мусульманок в постельных утехах. На фоне всего происходившего в Панджабе сикхи забыли о наставлениях гуру и дали волю своим фантазиям. В безумном исступлении они набрасывались на мусульманок при малейшей возможности, и в конце концов в их частях провинции расцвела самая настоящая торговля похищенными девушками.

Бута Сингх, пятидесятипятилетний сикх, ветеран маунтбеттеновской Бирманской кампании, однажды сентябрьским днем работал у себя в поле, когда раздался отчаянный вопль. Он обернулся и увидел юную девушку, убегавшую от его единоверца. Девушка кинулась к Буте Сингху, умоляя ее спасти.

Он преградил похитителю дорогу. Понять, что произошло, было нетрудно: сикх похитил мусульманку из проходящей мимо колонны беженцев. Непредвиденное вторжение исторических событий в его владения Бута Сингх использовал, чтобы избавиться от тяготившего его одиночества. В силу врожденной стеснительности он не был женат: сначала у семьи не было возможности купить ему невесту, ну а потом робость взяла свое.

– Сколько? – спросил Сингх у похитителя девушки.

– Полторы тысячи, – ответил тот.

Бута Сингх даже не стал торговаться. Он зашел в дом и вернулся с пачкой засаленных купюр. За эти деньги он получил девушку на тридцать восемь лет младше себя – ей было всего семнадцать. Звали ее Зейнаб, а ее родители были мелкие крестьяне из Раджастхана. Для одинокого пожилого сикха она стала любимой игрушкой – то ли дочерью, то ли любовницей, но безусловно чудом, внезапно озарившим его жизнь. Вся любовь, неизрасходованная за долгие годы, выплеснулась на Зейнаб. Каждый день Бута Сингх ездил на базар за подарками и привозил то сари, то душистое мыло, то вышитые туфельки.

Зейнаб, которая после похищения успела пережить побои и изнасилование, не ожидала подобной нежности и заботы. Постепенно она прониклась благодарностью и привязалась к Буте Сингху, чья жизнь теперь целиком и полностью вращалась вокруг нее. Она выходила с ним в поле днем, доила его буйволиц на восходе и на закате, спала с ним по ночам. В 16 милях от их домишка толпы несчастных продолжали брести вверх и вниз по Великому колесному пути, но 12 акров Буты Сингха как будто откололись от этой переполненной ненавистью льдины.

Той же осенью, еще до зари, как велит сикхская традиция, на дорожке, ведущей к дому Буты Сингха, раздались звуки флейты. Хозяин дома, верхом на коне в бархатной упряжи с золотыми украшениями, в окружении музыкантов и соседей подъехал к собственному крыльцу, чтобы взять в жены маленькую мусульманку, которую купил за пачку ветхих купюр.

За ним в дом вошел гуру со священной книгой; внутри, трепеща, поджидала невеста в новом, подаренном женихом сари. Сияющий от счастья Бута Сингх в свежем алом тюрбане сел на пол рядом с Зейнаб. Священник произнес проповедь об обязанностях супружеской жизни и стал читать вслух из писания, а собравшиеся ему вторили.

Когда он умолк, Бута Сингх встал и взял вышитый кушак за один конец, а Зейнаб схватилась за другой. Им предстояло совершить лаван: скрепить свой союз, четырежды обойдя вокруг священной книги. Когда четвертый мистический круг был завершен, они стали мужем и женой – а за дверью над их полями как раз взошло солнце.

Спустя несколько недель та самая осень, которая принесла остальным панджабцам столько горя, ужаса и страданий, одарила Буту Сингха последним даром: жена сообщила, что ждет наследника; на склоне лет он давно забыл и мечтать о подобном счастье. Казалось, будто Провидение взяло пожилого сикха и его юную жену-мусульманку под свое крыло. Увы, это только казалось. Неожиданной паре предстояло пройти много жестоких испытаний и стать для миллионов индийцев и пакистанцев символом трагедии раздела.

Извилистные линии булавочных головок на картах в Доме правительства постепенно продвигались к местам назначения – к лагерям беженцев. И для индийского, и для пакистанского руководства наплыв миллионов бездомных означал кризис огромного масштаба, с каким не сталкивалось ни одно государство в мире. Изнуренные массы ждали чуда. Они добились свободы и считали ее панацеей, с помощью которой государство сможет исцелить все их беды.

В лагере под Джаландхаром индийский журналист Д. Ф. Карака встретил растерянного пожилого сикха, бродившего с пачкой листов, вырванных из школьной тетради. На них письмоводитель составил список имущества, утраченного этим человеком в Пакистане: корова, дом,