Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

кто такой вице-король, не имели отношения ни к Конгрессу, ни к Мусульманской лиге и никогда не задумывались ни о разделе Индии, ни о демаркационной линии, ни даже о свободе, ради которой теперь страдали.

И день за днем, от края горизонта до другого края, их неизменно преследовало жестокое, безжалостное солнце, усугублявшее их мучения и заставлявшее поднимать изможденные лица к пылающему небу, чтобы молить Аллаха, Шиву, гуру Нанака ниспослать дождь – ведь сезон дождей по-прежнему все никак не приходил.

Лейтенант Рам Сардар Лал, сопровождавший колонну мусульманских беженцев в мучительном пути из Индии, на всю жизнь запомнит, как “сикхи, будто стервятники, следовали за колонной и торговались с несчастными путниками за жалкий скарб, который те пытались тащить с собой. С каждой милей цена падала – до тех пор, пока несчастные в отчаянии не расставались со своим имуществом за стакан воды”.

Капитан Роберт Эткинс со своими гуркхами неделями напролет перемещался по одному маршруту: сначала возвращал сикхов в Индию, а на обратном пути сопровождал мусульман. В первые часы бедолаги радовались, что наконец пустились в путь, и были практически счастливы. Но жара, жажда, усталость и долгая дорога их постепенно доканывали, и они начинали выкидывать пожитки. Под конец у них не оставалось практически ничего. Время от времени в безжалостном небе появлялся самолет, который сбрасывал еду. Это вызывало лихорадочную толкотню, и гуркхам приходилось вмешиваться, окружая жалкие пайки штыками, чтобы их хватило на всех. Однажды пегий пес стащил лепешку-чапати – и на глазах у англичанина целая толпа бросилась в погоню, готовая растерзать похитителя, лишь бы только вернуть лепешку.

Но самое тяжкое зрелище представляли собой те, кто больше не мог идти: слишком маленькие, слишком старые, ослабшие от болезни, истощения, голода. Когда у родителей кончались силы нести детей, их оставляли вдоль дороги на верную смерть. Старики, готовые встретить свой конец, сворачивали в поля в поисках раскидистого дерева, в чьей тени они могли бы спокойно провести последние часы. В память Маргарет Бурк-Уайт врезался ребенок, который тянул мать за руку, сидя на краю дороги – не понимая, что она умерла и больше никогда не сможет его обнять. Журналист Кульдип Сингх будет долго вспоминать “старика сикха с тронутой сединой бородой”, который протягивал ему маленького внука, умоляя взять мальчика с собой в джип – “путь хоть он доживет до Индии”. Х. В. Р. Айенгар с парой лейтенантов следовал за стотысячной колонной в фургоне. Они отвечали за рождение и смерть. Если кто-то из женщин начинал рожать, ее подбирали и передавали акушерке. На время родов фургон останавливался, но на “родильную палату” вскоре находились новые претендентки, и спустя считаные часы после разрешения от бремени роженица должна была, подобрав младенца, снова пускаться в путь до Индии пешком.

За каждой колонной тянулся шлейф из человеческих останков. Обочина шоссе от Лахора до Амритсара – 45 миль – превратилась в одно большое кладбище под открытым небом. Перед тем как преодолеть эту часть маршрута, капитан Эткинс обвязывал лицо платком, обильно политым бальзамом после бритья, чтобы хоть как-то защититься от чудовищного смрада. “На каждом ярде дороги лежало по телу: жертвы убийц, жертвы холеры, – вспоминал он. – Стервятники так разжирели, что не в состоянии были взлететь, а дикие собаки настолько разожрались, что выедали у трупов одну печень”.

Как защитить эти хаотические массы людей, растянутые на долгие мили по полям и дорогам? Это была отдельная серьезнейшая проблема. Нападения можно было ожидать в любой точке. Лютее всех, как водится, оказывались сикхи. Они с визгом и улюлюканьем выскакивали из густо растущего сахарного тростника или пшеницы, выбирая в каждой колонне самое уязвимое звено или набрасываясь на отстающих. В память лейтенанта Лала врезался старик-мусульманин, который гнал в Пакистан козу – единственное, что осталось от его хозяйства. В какой-то дюжине миль от границы и новой жизни животное внезапно решило подкрепиться и метнулось к ближайшему пучку тростника. За ним ринулся и старик. Вдруг из зарослей, будто мстительный призрак, поднялся сикх, снес старику голову с плеч и забрал козу.

Порой героическим сикхским офицерам приходилось отбивать беспомощных мусульман у собственных единоверцев. Неподалеку от Фирозпура перед подполковником Гурбой Сингхом предстало жуткое зрелище: стервятники пировали на телах мусульман, павших жертвами сикхов. Он собрал два своих сикхских взвода и приказал стоять по стойке смирно на жаре и в смраде, выслушивая его отповедь: “Сикхи, которые это сделали, – позор нашего народа. Но вы! Вы позволили сделать это с людьми, которые находились под вашей защитой. Вы опозорили наш народ еще больше”.

Зачастую встречные колонны пересекались – ведь маршруты исхода у них были одни. Отравленные горечью, измученные люди порой нападали друг на друга в припадке ненависти, пополняя списки погибших новыми жертвами. Но иногда случалось удивительное: крестьяне, будь то индусы или мусульмане, начинали выкрикивать местоположение своих наделов, чтобы те, кто идет навстречу, могли их занять.

Молодого полицейского по имени Ашвани Кумар потрясла встреча двух караванов на Великом колесном пути, где-то между Амритсаром и Джалландхаром. По дороге, которую прошли македонцы Александра Великого и могольские завоеватели, колонна мусульман добиралась до Пакистана, а колонна индусов – до Индии. Они миновали друг друга в полном молчании. Картина была жутковатая: люди даже не взглянули друг на друга. Не было агрессии, не было даже угрожающих взглядов. Только какая-то корова с громким мычанием промчалась галопом, решив сменить направление. Но больше никто не проронил ни звука, раздавалось лишь скрипение деревянных колес и усталое шарканье тысяч ног. Как будто из своих глубин отчаяния беженцы инстинктивно сумели заглянуть в души встречных и увидели там такую же бездну.

Рано или поздно бредущие на запад и бредущие на восток натыкались на речные преграды: на их пути лежали три из пяти великих панджабских рек – Рави, Сатледж и Биас. У воды колонны тормозили и растекались, ожидая прохода по безнадежно запруженным мостам и дамбам или места на пароме. Ждать приходилось долгими часами, порой днями. Выпускные клапаны вдоль прихотливой линии, прочерченной карандашом сэра Сирила, той жуткой осенью мосты и паромы стали для десяти миллионов индийцев и пакистанцев одновременно концом и началом, переходом от той жизни и страны, которую они оставляли позади, к неизвестности, куда они стремились.

В толпе, перебиравшейся через Сатледж по дамбе Сулеманки, затерялся и коренастый двадцатилетний юноша с широко расставленными темными глазами, жидкими усиками над полными губами и густой, иссиня-черной шевелюрой. Это был Маданлал Пахва, успевший сесть в автобус к двоюродному брату, пока отец его ждал благоприятной