Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

чтобы их остановить. И пока автомобиль несся от одной разоренной деревни к другой, мимо несжатых полей и верениц обездоленных, затравленных беженцев – индусов и сикхов, которые бездумно и безмолвно брели на восток, и мусульман, которые точно так же брели на запад, – оба государственных деятеля, как казалось одному из помощников, скукоживались на своем заднем сиденье, будто придавленные грузом бед и злосчастья.

Наконец Неру прервал тягостное молчание.

– Какой ад разразился вокруг этого раздела, – вполголоса сказал он Лиакату. – Ничего подобного мы не предвидели, когда на него соглашались. Ведь мы были братьями. Как это могло случиться?

– Наши люди обезумели, – ответил Лиакат.

Вдруг какая-то фигура отделилась от вереницы беженцев и бросилась к ним. Это был индус: лицо искажено страданием, тело сотрясается в рыданиях. Он узнал Неру. Неру – важная шишка, сахиб из Дели, он член правительства, наверняка ведь он сможет что-то предпринять? Слезы лились по его лицу вперемешку с соплями, сведенные судорогой пальцы лихорадочно хватали воздух в умоляющем танце. Он заклинал Неру о помощи. Три мили назад на них из зарослей сахарного тростника выпрыгнули разбойники-мусульмане и утащили его девочку, его единственного ребенка, ей всего десять. Моя любимая, моя девочка, причитал он, “прошу вас, верните ее!”

Неру рухнул на сиденье. Позднее он рассказывал помощнику, что при виде столь неприкрытого горя и отчаяния ему стало физически плохо и больно за бедных, несчастных сограждан. Он как премьер-министр властвовал над 300 миллионами человек, но был бессилен помочь одному истерически плачущему встречному, который умолял его совершить чудо и вернуть маленькую девочку. Изнемогая, Неру подался вперед и уронил голову на руки, а его охрана бережно отцепила убитого горем отца от подножки автомобиля.

В ту ночь потрясенный, сокрушенный Неру не мог заснуть. Часами он ходил взад-вперед по коридору особняка, где остановился в Лахоре, переживал, ломал голову. Жестокость, на которую индийцы оказались способны по отношению к соседям-иноверцам, потрясла премьера. Его заклятый друг Патель мог отмахиваться, как он и поступил накануне. “Это было неизбежно”, – сказал вице-премьер, пожимая плечами. У Неру не получалось. Всеми фибрами своей души он восставал против ненависти, охватившей Панджаб. Он не боялся выступать против – даже ценой утраты доверия со стороны избирателей-индусов.

Одна беда – он не знал, что предпринять. Катаклизм, сотрясавший Панджаб, обрушил на его плечи груз ответственности, к которой он оказался не готов. Пока удавалось лишь дать волю взрывному характеру, вмешиваясь там, где он успевал вмешаться. Тем вечером он узнал, что в деревне неподалеку от Амритсара сикхи планируют напасть на соседей-мусульман, вызвал сикхских старейшин и принял их под тенистым баньяном. “Я слышал, что вы собираетесь напасть на ваших односельчан. Так вот, если хоть волос упадет с головы хоть одного мусульманина, я соберу вас здесь заново завтра утром и лично отдам охране приказ вас расстрелять”, – сказал глава правительства.

Вопрос был в том, как транслировать эту однократную эффективную меру в масштабах второй по населению страны в мире – страны, столкнувшейся с такими бедами, каких ни одна другая новая нация не знала. Встревоженный, измученный, в полтретьего ночи он растолкал помощника, чтобы тот разбудил всех в Дели и затребовал последний отчет. Среди бесконечного потока плохих новостей только один сюжет мог его утешить: престарелый учитель, от которого он отступился, когда договаривался о разделе страны, все еще вершил свое чудо. Калькутта сохраняла спокойствие.

Раздался резкий свисток. Это был сигнал: при его звуке шестеро индусов подкрались к паре мужчин средних лет, мирно гулявших по бульвару. Оба бросились было бежать, но им не дали. Индусы-подростки с воплями “Мусульмане! Мусульмане!” сбили их с ног и стали колотить. Напрасно несчастные жертвы уверяли, что они индуистского вероисповедания, называли индусские имена и адреса в индусском квартале. Семнадцатилетний вожак этой шайки, школьник по имени Сунил Рой, хотел получить более осязаемое доказательство. Он разорвал на обоих дхоти – и оказалось, что оба несут на себе стигматы магометанской веры: оба были обрезаны.

Один из подростков замотал им головы полотенцем, другой связал руки за спиной. Постепенно вокруг образовалась толпа – размахивая дубинками, ножами и железными прутьями, они гнали своих жертв вниз по улице, а за ними с улюлюканьем неслись юнцы, по возрасту подходившие несчастным в сыновья, и требовали крови. Крестный путь на сей раз занял всего двести ярдов – расстояние до излучины реки. “В прежние времена мы не стали бы осквернять священные воды мусульманской кровью, – вспоминал потом Рой. – На берегу было много верующих, совершавших пуджу, рядом купались женщины”.

Пойманных мусульман затолкали в воду по пояс. Железный лом сверкнул в воздухе и с глухим звуком приземлился на затылок трясущейся жертвы. Несчастный упал с проломленным черепом, и алый нимб расползся по воде там, где была его голова.

Второй пойманный пытался бороться за свою жизнь. “Тот же мальчишка стукнул его по голове, дети кидались кирпичами ему в лицо, наконец кто-то ударил его ножом в шею, чтобы умертвить наверняка”, – рассказывал потом заводила этой шайки.

Вокруг благочестивые индусы продолжали бормотать свои молитвы, нимало не смущаясь происходящим в нескольких ярдах убийством. Рой подтолкнул тела к середине реки, чтобы течение унесло их подальше. Пока жертвы исчезали за горизонтом, а следы их крови растворялись в мутной воде Хугли, убийцы успели трижды прокричать: “Джай маа Кали! – Да здравствует мать Кали!”

Это было 31 августа 1947 года. Спустя шестнадцать дней чуда вирус все-таки добрался до Калькутты. Мир рухнул. Здесь, как и везде, подействовали страшные рассказы беженцев, прибывавших на вокзал со всего Панджаба. Последней каплей стал (так и не подтвержденный) слух об индусском мальчике, которого мусульмане якобы забили до смерти в трамвае.

В 10 часов вечера фанатики-индусы ворвались во двор Хайдари-хауса и потребовали встречи с Махатмой. Тот уже спал на своем соломенном тюфяке между верной Ману и второй внучкой, Абхой. Визитеры вытолкнули вперед ошарашенного забинтованного паренька – предполагаемую жертву мусульман – после чего стали орать, выкрикивать лозунги и швыряться камнями. Ману с Абхой проснулись и бросились на веранду в надежде утихомирить толпу, но у них ничего не получилось. Разметав всех учеников Ганди, толпа ворвалась в дом. Махатма, проснувшись посреди всего этого тарарама, встал и вышел навстречу бузотерам. “Что за безобразие? – спросил он. – Хотите нападать – нападайте на меня”.

Но его голос утонул в общем гвалте. Пара мусульман (один – уже избитый и весь в крови) вырвалась от нападавших и бросилась к ногам Ганди умолять о защите. Им вслед кто-то кинул дубинку, которая пролетела в паре