Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

они просили его благословения, подносили ему цветы и сладости. То был понедельник, день тишины, и Ганди отвечал благодарственными записочками с наилучшими пожеланиями, а пока он писал, тысячи индусов и мусульман бок о бок шествовали по улицам, выкрикивая что-то про дружбу и единство, стреляя друг у друга сигареты, поливая друг друга розовой водой, угощая печеньями и конфетами.

Когда Ганди наконец взошел на помост, сооруженный посреди Майдана ради молитвенного собрания, толпу охватил приступ восторга. Ровно в 7 часов вечера Махатма, растроганный столь бурными проявлениями братской любви, поднялся и сложил руки в традиционном индийском приветствии. И нарушил свой обет молчания, чтобы на урду, языке индийских мусульман, произнести: “Ид мубарак!” – “С праздником!”

Сотни тысяч панджабцев при первых же намеках на катастрофу инстинктивно ринулись к кирпичным постройкам с черепичной крышей, служившим в каждом хоть сколько-нибудь заметном городишке символом системы и порядка, – к железнодорожным вокзалам. Маршруты поездов, которые десятилетиями стучали колесами мимо одних и тех же бетонных перронов, вошли в индийские легенды в числе лучших достижений колониальной власти: Пограничный почтовый, экспресс из Калькутты в Пешавар, экспресс из Бомбея в Мадрас – все они, как Восточный экспресс, как Транссиб, как трансконтинентальная железная дорога в США, опоясывали субконтинент и вдоль путей сеяли плоды цивилизации и прогресса.

Летом 1947 года для сотен тысяч индийцев эти поезда стали главной надеждой на спасение из окружающего кошмара. Для десятков тысяч они превратятся в гробы на колесах. В эти страшные дни появление локомотива на сотнях станций Панджаба вызывало одинаковое помешательство. Паровозные носы взрезали человеческие массы на платформах, будто океанские лайнеры – волны в бурном море, превращая в кровавое месиво тела тех несчастных, кого в суматохе случайно сталкивали на пути. Порой приходилось ждать на перронах по многу дней без пищи и воды, под немилосердными лучами солнца – в тот год муссоны все никак не приходили. С ревом и плачем люди бросались на штурм дверей и окон каждого вагона, втискиваясь внутрь и втаскивая за собой скудные пожитки до тех пор, пока поезд не начинало распирать под их натиском. Те, кому не повезло попасть внутрь, боролись за право ухватиться за дверь, ступеньки, сцепки; в итоге каждый вагон оказывался облеплен людьми плотнее, чем сахарный кубик – мухами. Когда цепляться становилось уже не за что, люди забирались на раскаленные полукруглые металлические крыши и балансировали там; верх каждого вагона представлял собой плотную стену беженцев.

Сокрушенные грузом отчаяния, распространяя не столько запах дыма, сколько вонь от немытых потных тел, оглашая окрестности не столько гудками, сколько воплями и стонами несчастных пассажиров, составы катились по равнине, доставляя свой многострадальный груз то в могилу, то в землю обетованную.

Для учителя по имени Нихаль Бхрамбри, который пытался спастись с женой и шестью детьми, путь к спасению в итоге так и не начался. Шесть часов они прождали отправления поезда в маленьком пакистанском городке, где Нихаль двадцать лет проработал в школе. Наконец раздался паровозный свисток, но с места тронулся только сам паровоз. Как только он исчез из вида, на станцию с воплями хлынула орава мусульман с дубинками, топорами и самодельными копьями. Горланя “Аллах акбар! – Бог велик!”, они ринулись на вагоны и приступили к расправе над каждым, кто попадался им под руку и казался индусом. Они выкидывали злополучных пассажиров из окон на платформу, где их уже, будто мясники на бойне, поджидали убийцы. Кто-то пытался бежать, но мусульмане в зеленом гнались за ними, убивали и сбрасывали в станционный колодец – мертвых вместе с еще живыми. Учитель с женой и их дети в ужасе сжались за дверью своего купе. Мусульмане вломились внутрь и начали стрелять.

“Они попали в мужа и в моего единственного мальчика, – эту сцену женщина будет помнить до конца жизни. – Сын плакал и просил воды, но я никак не могла ему помочь. Я звала на помощь, но никто не приходил. Наконец мальчик перестал плакать, глаза его закрылись. Муж от ужаса не мог проронить ни слова, из головы у него текла кровь. Потом он внезапно задергал ногами – и замер. Я трясла их обоих, как могла, но они не очнулись.

Девочки прижимались ко мне и хватались за мое сари. Мусульмане выкинули нас наружу. Трех старших девочек они уволокли, самую старшую при этом били по голове, а она протягивала ко мне руки и кричала: «Мама! Мамочка!» Но я не могла даже пошевелиться.

Потом мусульмане вытащили из купе моего мужа и сына и сбросили их в колодец. Это был конец. Я кричала и билась, как безумная. Я уже ничего не чувствовала, хотя двое детей еще оставались со мной. Я как будто умерла внутри”.

Из двух тысяч пассажиров этого поезда только сотня, подобно жене учителя, выживет и доберется до противоположного конца Панджаба, где их будет ждать спасение.

Кашмири Лал – тот индус, что отказывался пускаться в путь раньше назначенной астрологом благоприятной даты, – в качестве пассажира одного из этих проклятых поездов убедился, что астрология – крайне неточная наука. За четырнадцать миль до спасительной индийской границы на медленно ползущий состав напала банда мусульман. Они набросились на женщин в соседнем купе, сдирая золотые украшения с пальцев, запястий, щиколоток, ушей и носов. Самых молоденьких выбросили из окна, шестерка разбойников выпрыгнула вслед за ними.

Остальные занялись следующим купе, где ехал Лал. Один практически снес голову его соседке напротив. Несколько страшных секунд эта голова, которая все еще держалась на паре связок, висела у нее на плечах, как у сломанной куклы, и младенец у нее на руках продолжал улыбаться. Потом Лала несколько раз пырнули кинжалом. Он упал на пол, а сверху повалились тела остальных пассажиров. Теряя сознание, он почувствовал, как мусульманин-мародер стаскивал с него туфли, и успел этому удивиться.

В соседнем вагоне торговец специями по имени Дхани Ран при первых же звуках выстрелов бросился на пол вместе с женой и детьми. На них падали раненые и убитые, истекая кровью. И тут Рану пришла в голову мысль, которая позволила его семье выжить: он перемазал и себя, и детей кровью умирающих соседей, и бандиты решили, что они тоже мертвы.

Чем больше людей бежало в обоих направлениях, тем чаще по обе стороны границы происходили нападения на переполненные поезда. На них устраивали засады на станциях и в чистом поле; нападающие разбирали пути, и составы сходили с рельсов – прямо в руки мародеров. Разбойники сажали в поезда своих сообщников, чтобы те в