Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

и измотанный сражением хозяин дома смог спуститься вниз. Только тогда стало ясно, откуда шла едкая вонь. Перед открытым сейфом лежали обугленные тела его жены и троих дочерей, которые предпочли жестокую смерть бесчестью от рук мусульман.

Отнюдь не все согнанные с мест сикхи и индусы были богаты. Сыну издольщика-сикха Кульдипу Сингху было всего четырнадцать, и он жил с родителями, парой буйволов и коровой в домишке на две комнаты. Всего в этой деревне к северу от Лахора было пятьдесят индусов и сикхов на шестьсот мусульман. Однажды соседи окружили их хижину с криками: “Убирайтесь из Пакистана – или вам конец!”

Они укрылись у самого главного сикха в деревне. “Мусульмане прибежали с ножами, секирами и длинными железными кольями, завернутыми в пропитанные керосином тряпки. Они грозили нас сжечь. Мы кидались в них камнями и кирпичами, но дом они все-таки подожгли, а потом поймали соседа-сикха и подожгли ему бороду. И пока борода горела, он успел швырнуть в нападающих кирпич и разбить одному из них голову насмерть. А потом упал замертво с именем гуру Нанака на устах.

Они выволокли всех мужчин из дома и убили их на улице. Я залез на крышу. Женщины смотрели на происходящее оттуда. Они понимали, что их схватят и надругаются над ними. У кого-то были младенцы на руках. Они разожгли на крыше огромный костер, покормили детей грудью, оплакивая свою горькую судьбу, а потом кинули их в огонь и сами кинулись вслед за ними”.

“Зрелище было невыносимое”, – вспоминал Кульдип. Сам он спрыгнул с крыши и в наступившей темноте и суматохе сумел залезть на дерево, где и прятался следующие шесть часов.

“Тела горели, из дома ужасно пахло, – рассказывал он. – Отец и мать так и не появились. Я понял, что либо их убили, либо они сгорели заживо. Двух девушек оттуда унесли. Они не кричали, они были без сознания. Поздно ночью, когда все затихло, я вошел в дом. Они все были мертвы. В нашей деревне погибли все, кроме тех двух девушек и меня”.

Четырнадцатилетний сикх провел ночь среди покойников; от ужаса он совершенно оцепенел и не мог даже плакать. На заре мальчик попытался распознать среди обугленных трупов своих родителей, друзей и соседей, которых знал всю жизнь, но не смог. На полу ему попался окровавленный нож. Он обрезал им волосы, чтобы сойти за мусульманина, и сбежал.

Трагедия коснулась всех без разбора. Ужасы тех августовских дней распределялись с почти библейской равномерностью: глаз за глаз, погром за погром, надругательство за надругательство, слепая жестокость за слепую жестокость. Единственная разница между Кульдипом Сингхом и его сверстником Мухаммадом Якубом заключалась в вероисповедании. Мухаммаду тоже было четырнадцать. У него было шестеро братьев и сестер, и они жили с родителями неподалеку от Амритсара, в Индии. Когда на них напали сикхи, мальчишка играл в шарики перед домом и успел спрятаться в зарослях сахарного тростника на краю деревни.

“Некоторым женщинам сикхи отрезали груди. Другие носились в панике. Некоторые крестьяне сами убивали своих жен и дочерей, лишь бы до них не добрались сикхи. Моих маленьких братьев они насадили на копья. Отец не вынес этого зрелища, он обезумел и стал, как сумасшедший, бегать с воплями, размахивая саблей. Сикхи не могли гоняться за ним по полям, и тогда они напустили на него деревенских собак. Собаки стали хватать его за пятки, и отцу пришлось замедлить бег. Только тогда сикхи его поймали. Они схватили моего отца и разрубили саблями на куски. Отрубили голову, руки и ноги и бросили туловище собакам”. Из пяти сотен мусульман, живших в этом селе, тот погром пережило пятьдесят – их спасли солдаты из Панджабской пограничной охраны. Из семьи Мухаммада выжил он один, и его “гуркхи посадили в грузовик, чтобы отвезти в неизвестные края, которые, как говорили их командиры, принадлежали мусульманам”.

Память об этих ужасных событиях оставила неизгладимый след на судьбах миллионов людей. В Панджабе почти не было семейств, где никто не пострадал в этой безумной, бессмысленной резне. На долгие годы Панджаб превратится в лоскутное одеяло из страшных воспоминаний, одно болезненнее и жутче другого. И все они сходились в одном: множество людей внезапно сорвали с мест, где они жили много лет, и заставили в панике спасаться бегством. Сикх по имени Сант Сингх в самом буквальном смысле заслужил свою землю кровью – кровью, которую он пролил за англичан в Галлиполийском сражении, во время Первой мировой войны. Ему, как тысячам других сикхов-ветеранов, достался надел на территории между реками Рави и Сатледж, к юго-востоку от Лахора, которую англичане своими каналами превратили в сельскохозяйственные угодья. Шестнадцать лет ушло у него на то, чтобы расчистить и засеять свой участок. Все это время он жил в палатке и туда же привел свою невесту. Со временем он построил дом – мазанку на пять комнат, которой гордился как главным делом своей жизни, – и вырастил там детей. Через два дня после объявления независимости один из его работников, мусульманин, показал ему, какие листовки раздают из-под полы среди его единоверцев.

“Сикхам и индусам здесь больше не место. Долой их!” Напали на них спустя три дня. Сант Сингх и две сотни его односельчан-сикхов решили спасаться бегством. Вместе с пятью другими мужчинами он под командованием восьмидесятилетнего отставного сержанта должен был сопровождать женщин на грузовике. Перед отправлением он пошел в гурдвару, деревенский храм, который строил вместе с односельчанами. “Я пришел сюда ни с чем. Я ухожу ни с чем. Вверяю себя твоей защите”, – молил он гуру Нанака.

Рядом с деревней Бериянвала покровительство гуру перестало работать. У них в грузовике закончился бензин. “Стояла кромешная темень. Мы ехали не по дороге, а вдоль железнодорожной насыпи, чтобы не попасться мусульманам. Нам говорили, что в Бериянвале они устроили блокпост и жестоко расправляются со всеми индусами и сикхами, до которых им удается дотянуться. Это место было всего в нескольких сотнях ярдов, и до нас доносились жуткие вопли.

Тут машину заметил старик-мусульманин. Он сразу же скрылся в темноте – как мы поняли, пошел предупреждать своих. Потом стали приближаться голоса. Нам было очень страшно. Наш командир сказал, что придется застрелить всех женщин, чтобы спасти их от бесчестья. Мы усадили их на земле в три ряда и завязали им глаза. У одной был двухмесячный ребенок на груди. Мы велели им твердить молитву «Бог есть истина». Моя жена была в среднем ряду вместе с двумя нашими дочерьми, невесткой и двумя внучками. Я