Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

грядущей бури, первые робкие ручейки беспомощных людей уже брели вдоль каналов, по тропинкам и грунтовым дорогам, по Великому колесному пути[153] и прямо через несжатые поля. Пройдет несколько часов – и труд Рэдклиффа будет опубликован, усугубив те ужасы, что разворачивались в провинции, и без того ставшей местом действия стольких человеческих драм. Деревни, где мусульмане так радовались появлению Пакистана, обнаружат себя в Индии, а сикхи, которые праздновали присоединение к Индии, должны будут бежать через рэдклиффовскую границу, бросая веками принадлежавшие им поля.

Вскоре, как Рэдклифф и предупреждал, всплыли и вызванные спешкой погрешности. В некоторых местах головные сооружения канала оказывались в одной стране, а насыпи вокруг них – в другой. Где-то демаркационная линия проходила прямо посреди деревни: десяток домов в Индии, десяток – в Пакистане. Иногда она даже рассекала пополам жилища: получалось, что дверь открывалась в Индию, а окно во двор – в Пакистан. Все тюрьмы Панджаба оказались в Пакистане, туда же был помещен и дом умалишенных.

Перепуганные пациенты-индусы и сикхи взмолились, чтобы их отправили в Индию, иначе мусульмане их перережут. Им было отказано. Врачи психиатрической клиники оказались менее прозорливы, чем вверенные их заботам пациенты. Они не видели никакой опасности и снисходительно уверяли подопечных, что их тревоги – “лишь плод воображения”. Ах, если бы.

Глава 13

“Наши люди обезумели”

Панджаб, август – сентябрь 1947

Такой катастрофы свет еще не видывал: настоящий катаклизм неслыханного масштаба, лишенный закономерностей, исполненный беспричинной жестокости. В течение шести страшных недель мания убийства, будто средневековая чума, будет опустошать всю Северную Индию – и нигде не найдется уголка, куда не проникнет смертоносное поветрие. В этой вспышке безумия индийцев погибнет всего в два раза меньше, чем американцев за четыре года сражений Второй мировой войны.

Повсюду сильное большинство нападало на слабое меньшинство. В фешенебельных особняках на Аурангзеб-роуд в Нью-Дели и среди торговцев серебром на базаре Чандни-Чоук в старом городе; в тесных проулках Амритсара и в нарядных пригородах Лахора; на базаре в Равалпинди и за стенами Пешавара; в лавках, мазанках и торговых рядах; на кирпичных заводах, фабриках и в полях; на вокзалах и в чайных. Люди, жившие бок о бок веками, в припадке ненависти набрасывались друг на друга. Это была не война – не гражданская и даже не партизанская. Это были корчи – внезапное, лавинообразное крушение целого общества. Одно действие влекло за собой другое, каждое чудовищное преступление тянуло за собой новое, каждая резня порождала следующую, каждый слух – новую версию, каждая жестокость – свой ответ. И так до тех пор, пока все основы панджабского общества не рухнули, будто взорванное здание в замедленной съемке.

Какие-то объяснения у этой катастрофы, конечно, были. Индия и Пакистан родились как сиамские близнецы, соединенные Панджабом, как злокачественной опухолью. Скальпель сэра Рэдклиффа разрезал ее по живому, но не сумел удалить раковые клетки, которые размножились с каждой стороны. Демаркационная линия оставила пять миллионов сикхов и индусов в пакистанской части Панджаба и пять с лишним миллионов мусульман – в индийской. Наслушавшись разглагольствований Джинны и его сподвижников из Лиги, угнетенные мусульмане Панджаба внезапно решили, что в новообретенной Земле чистых[154] индусы-ростовщики, лавочники и заминдары, равно как и злобные сикхи-землевладельцы, должны сами собой исчезнуть. Но вот День независимости настал и прошел, а они все по-прежнему оставались на местах, требовали уплаты долгов, стояли за своими прилавками и пахали на своей земле. Тогда в мусульманских массах зародилась новая идея: раз Пакистан – наш, значит, лавки, хозяйства, дома и фабрики индусов и сикхов тоже должны принадлежать нам. Меж тем с другой стороны границы обозленные сикхи собрались сгонять с насиженных мест мусульман, чтобы расселить собратьев, которых скальпель Рэдклиффа оставил в Пакистане.

И вот в диком угаре индусы, сикхи и мусульмане ринулись друг на друга. Индия всегда была землей крайностей, и ужасы панджабской резни, как и глубина человеческих горестей и мучений, которые она за собой повлекла, не изменили этой древней традиции. Народы Европы сводили друг с другом счеты при помощи бомб, артобстрелов и наукоемких ужасов газовых камер. Народы Панджаба взялись за дело, вооруженные бамбуковыми палками, хоккейными клюшками[155], ледорубами, ножами, дубинками, шашками, молотками, кирпичами и крючьями. Резня началась внезапно и продолжалась вне всяких разумных обоснований. Политики, придя в ужас от бури, которую они вызвали, сами того не желая, в отчаянии пытались воззвать к разуму, но напрасно. На это недолгое время разум оставил Индию. В припадке ожесточения она обезумела.

Капитан Роберт Эткинс из 2-го батальона 8-го гуркхского полка содрогнулся: он привык полагать, что это только фигура речи, но канавы в Лахоре действительно текли кровью. Восхитительный Париж Востока был разрушен и разорен дотла. Целые улицы индусских домов полыхали под равнодушными взглядами бездействующей мусульманской полиции и армии. По ночам в этих домах шарили мародеры, и хруст стоял такой, что Эткинсу казалось, будто город пожирает полчище термитов. Его штаб в отеле “Браганза” осаждали толпы несчастных перепуганных негоциантов-индусов, которые сулили ему любые сокровища: 25, 30, 50 тысяч рупий, дочерей, фамильные драгоценности – что угодно, лишь бы он дал им свой джип и позволил бежать из того ада, в который превратился Лахор.

В соседнем Амритсаре целые районы, где когда-то жили мусульмане, превратились в груды кирпичей и обломков, над которыми поднимались столбы дыма; на остатках стен дежурили стервятники, кругом стоял смрад от разлагающихся трупов. Так же был изувечен и весь остальной Панджаб. В Лайяллпуре на ткацкой фабрике мусульмане напали на сикхов, получавших те же копейки за работу на тех же убогих станках, и перерезали их всех до одного: там зрелище, заставившее содрогнуться капитана Эткинса, приобрело совсем уже неимоверный масштаб – целый канал окрасился в багровый из-за сотен тел убитых индусов и сикхов.

В Шимле Фэй Кэмпбелл-Джонсон, жена пресс-атташе лорда Маунтбеттена, выглянула с террасы отеля “Сесил”, где колонизаторы столько лет наслаждались чаем в горной прохладе, и вскрикнула от ужаса: сикхи на велосипедах, размахивая кирпанами, гоняли по Моллу перепуганных мусульман, как лис на псовой охоте. В конце концов они подкатывали к запыхавшейся жертве и одним ударом своих жутких кинжалов сносили голову с плеч. Еще одна англичанка видела, как голова такого несчастного катилась вниз по улице прямо в феске, а сикх-убийца уже мчался за следующей жертвой, размахивая окровавленной секирой, с воплем “Я убью еще! Я убью еще!”.

Свой конец можно было с равной вероятностью встретить от рук чужака или давнего знакомца. Ниранджан