Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Маданлал Пахва – тот отставной десантник, что прятался дома у тетки и переживал, что они все как овцы в ожидании бойни, в итоге спасся на автобусе, принадлежавшем его двоюродному брату. Туда запихнули все движимое имущество: мебель, одежду, деньги, золото, изображения Шивы. И всю родню, кроме главы семейства, отца Маданлала. Который отказался трогаться с места, потому что астролог счел 20 августа 1947 года неблагоприятным днем для путешествий. Невзирая на предупреждения друга-мусульманина, по секрету нашептавшего, что готовится атака на индусов; невзирая на уже происходящие убийства и поджоги, он отказался покидать дом до того момента, который астролог счел благоприятным: 9.30 утра 23 августа.

Зараза охватила абсолютно всех. В туберкулезном санатории леди Линлитгоу в Касаули доктора-индусы выгнали пациентов-мусульман. Кто-то из них дышал одним легким, кто-то еще не восстановился после операции, но всех их выставили за ворота и велели топать в Пакистан. В самом Пакистане из ашрама Баба-Лал выдворили 25 садху, которые всю жизнь отдали молитве, медитации, йоге и богословию. В своих оранжевых одеяниях, под водительством святого Свами Сундара на белом коне они тронулись в путь, распевая мантры, а толпа за их спиной подожгла здание ашрама.

Большинство беженцев старались спасти хоть что-то из имущества. Б. Р. Адлакха, зажиточный коммерсант-индус из Монтгомери, спрятал в поясе сорок тысяч рупий, чтобы “выкупать свою жизнь у мусульман по пути”. Многие, особенно богатые индусы, пытались уберечь свое состояние, превратив его в украшения. Один фермер из-под Лахора тщательно упаковал золото и драгоценности жены и сбросил в колодец – в надежде когда-нибудь вернуться и нанять ныряльщика, чтобы их оттуда достать. Мати Дас, торговец зерном из Равалпинди, сложил все свои сбережения – 30 тысяч рупий и 40 тол золота[160] – в шкатулку и на всякий случай примотал ее к руке. Напрасно старался: спустя несколько дней бандит-мусульманин заберет шкатулку без лишних церемоний, просто отрезав Дасу руку.

Главное сокровище Рену Брахмабхаи, жены бедного крестьянина из округа Мианвали, оказалось нетранспортабельно: у нее была корова, и она как истинно правоверная индуистка относилась к видавшей виды скотине с огромным почтением. Уверенная, что “мусульмане ее зарежут и съедят”, Рену отпустила животину на волю, а потом, не выдержав печального взгляда коровьих глаз, напоследок нарисовала алую метку-тилак у нее на лбу. Алии Хидр, богатой мусульманке из Лакхнау, посчастливилось достать билеты на самолет для себя, сестры и матери. Они покидали дом навсегда, но им отводилась та же норма багажа, что и туристам для небольшого путешествия, – 20 килограммов. Алия никогда не забудет душераздирающее утро, когда они взвешивали фамильные ценности на весах, которыми слуги отмеряли муку и рис. Сестра в конце концов остановилась на расшитом золотом красном свадебном сари, мать выбрала бархатный молитвенный коврик, где почему-то была вышита звезда Давида, а сама Алия взяла Коран в окладе из розового дерева с перламутром.

Балдев Радж, зажиточный фермер из Мианвали, решил не спасать свое достояние, а уничтожить. Рассудив, что по дороге их наверняка ограбят, он вместе с братьями опустошил семейный сейф, а содержимое вытащил на крышу: “Не желаю, чтобы мои деньги достались лежебоке-мусульманину”. Они сгребли банкноты в кучу и подожгли: все их сбережения самым натуральным образом растаяли как дым, и ничего страннее этого костра им в жизни видеть не приходилось.

Кто-то надеялся вернуться. Ахмеду Аббасу – журналисту-мусульманину из Панипата, к северу от Дели, – никогда не нравилась идея Пакистана, так что бежать он решил не в край обетованный, который сулил Джинна, а в Дели. Мать его, выходя из дома, оставила на двери записку: “Этот дом принадлежит семье Аббас. Мы не уехали в Пакистан, мы только погостим в Дели и вернемся”.

Для Вики Нун, красавицы-англичанки, чей муж, сэр Фероз Хан Нун[161], был одним из самых влиятельных людей в Пакистане, леденящая кровь эпопея началась с гонца, возникшего на пороге их летнего дома в Куллу, неподалеку от Шимлы, на индусской территории, отошедшей к Индии.

“Сегодня ночью за вами придут”, – сказал этот незнакомый человек. Муж, уезжая в Лахор, оставил ей револьвер и два дробовика, которые она раздала верным слугам-мусульманам. Револьвер взяла сама, хотя стрелять ей до тех пор не приходилось. С наступлением темноты стало видно, как внизу в долине загораются огни: чернь поджигала дома ее соседей-мусульман. Зарево постепенно приближалось. Двадцатидвухлетней женщине вспомнилась фраза, которой ее научили знакомые американцы, недавно принявшие буддизм: “Все пройдет”. В 11 вечера внезапно поливший дождь загасил все пепелища. Она была спасена. На следующее утро она укрылась во дворце у друга семьи, раджи соседнего Манди, но лишь на время – одиссея этой английской красавицы еще только начиналась.

Исполненные страха и горечи, ненависти и злобы, они двинулись в путь – сначала их были тысячи, потом сотни тысяч, и наконец тропы, шоссе и железные дороги Панджаба наводнили миллионные толпы обездоленных. Новообразованные государства не справлялись с этим потоком людей, чреватым голодом, эпидемиями, необходимостью расселять невероятное количество беженцев. Они поневоле сеяли панику, а их рассказы о пережитых ужасах разжигали ненависть и вражду там, где их раньше не было, и в итоге все новые и новые партии переселенцев снимались с мест и отправлялись в путь. Этот жуткий исход навеки изменил лицо и характер одного из самых плодородных краев на планете. Там, где во времена империи моголов расцветала исламская цивилизация, теперь оставались лишь жалкие горстки мусульман. Из 600 тысяч сикхов и индусов, игравших столь важную роль в жизни Лахора, сохранили жизни и дома не больше тысячи. В конце августа, когда бушевали самые страшные погромы, кто-то оставил красноречивую эпитафию утраченной мечте, молчаливое душераздирающее свидетельство той катастрофы, которую принесли с собой первые дни независимости. Спасаясь бегством, кто-то положил черный траурный венок к пьедесталу знаменитого лахорского памятника королеве Виктории.

Калькутта, август 1947

На сей раз их было уже полмиллиона. “Калькуттское чудо” продолжалось. 500 тысяч смуглых лиц, индусов и мусульман вперемежку, заполнили гигантский калькуттский Майдан, чью сочную траву прежде топтали лишь игроки в поло и крикет. Даже в самых радужных своих мечтах Ганди не мог вообразить подобного зрелища. На этот день выпал важнейший мусульманский праздник Ид аль-адха, и на вечернее молитвенное собрание явилось рекордное количество слушателей.

С раннего утра десятки тысяч индусов и мусульман текли мимо полуразрушенной виллы, где обосновался престарелый учитель: