Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Панджаб, 15 августа 1947

И действительно, день, который во всей Индии был сплошным праздником, в Панджабе превратился в сплошной кошмар. Заря свободы на этих древних равнинах окрасилась не в пурпурно-золотой, а в алый. Всего в миле от могольского форта в Амритсаре, где местные власти честно проводили все положенные церемонии, разъяренная орава сикхов разгромила мусульманский квартал и безжалостно расправилась со всеми встречными мужского пола. Без исключения. С женщин срывали одежду, насиловали и, трясущихся от ужаса, гнали через весь город к Золотому храму, где большинству из них перерезали глотки. В бывшем сикхском княжестве Патиала банды сикхов рыскали по округе, нападая на мусульман, которые пытались спастись в Пакистане. Брат махараджи, Бхалиндра Сингх, напоролся на этих бандитов, вооруженных огромными кирпанами, и попробовал убедить их разойтись по домам:

– Ведь сейчас самое время жатвы! Вам есть чем заняться!

– Для начала надо скосить кое-что другое, – отвечал главарь, рассекая воздух своим кирпаном.

Краснокирпичный вокзал в Амритсаре превратился в лагерь беженцев – перевалочный пункт для многих тысяч индусов, бежавших из пакистанской части региона. Они толпились в зале ожидания, в кассах и на платформах, высматривая родственников и знакомых во всех прибывающих поездах.

Ближе к вечеру 15 августа начальник вокзала, Чани Сингх, сумел протиснуться сквозь рыдающих, бьющихся в истерике людей единственно потому, что синяя фуражка и красный флажок выдавали в нем официальное лицо. Сингх был вполне готов к зрелищу, которое неминуемо должно было последовать за прибытием состава[151]. Каждый поезд встречали одинаково: мужчины и женщины сломя голову бросались к окнам и дверям пропыленных вагонов третьего класса, выискивая отставших при поспешном бегстве детей, в отчаянии выкрикивая имена, сметая и оттискивая друг друга, теряя разум от горя. Люди в слезах метались от вагона к вагону в надежде увидеть пропавшего родственника или соседа, который мог бы поделиться последними новостями. Дети, оставленные караулить багаж, плакали, сидя верхом на груде чемоданов; матери прямо посреди бурлящей толпы кормили младенцев, рожденных во время побега.

Сингх занял свое место в начале платформы и подал машинисту сигнал тормозить. Когда железная махина локомотива со свистом и лязгом тормозов остановилась, Сингх поднял голову и увидел мрачного машиниста под охраной четырех вооруженных солдат. Тут что-то явно было не так. Многоголосица на платформе замолкла, люди замерли, как будто окаменели от ужаса перед тем, что открылось их глазам. Сингх обвел взглядом все восемь вагонов. Окна были открыты настежь, но нигде не виднелось ни одной живой души. Не хлопнула ни одна дверь. Никто не спускался на платформу. На станцию прибыл целый состав призраков.

Начальник вокзала проверил первый вагон: он распахнул дверь, зашел внутрь и тут же понял, почему из этого экспресса никто не стал выходить в Амритсаре. В поезде ехали не привидения, а трупы. На полу купе грудами лежали тела – с расколотыми черепами, вываленными наружу внутренностями, перерезанными глотками. Руки, ноги, туловища валялись по отдельности в коридоре. Откуда-то из глубины этой груды человеческих обрубков до Сингха донесся полусдавленный булькающий звук. Он догадался, что кто-то мог выжить, и прокричал: “Это станция Амритсар! Здесь никого нет, кроме индусов и сикхов! Полиция на посту! Не бойтесь!”

Тогда кто-то из мертвых зашевелился. Жуткие зрелища следующих минут будут преследовать начальника вокзала до конца жизни. Женщина выхватила голову мужа из лужи засыхающей крови и завыла. Дети в слезах прижимались к бездыханным матерям, мужчины теряли дар речи, отыскав искалеченные тела детей в общей груде. Когда люди на платформе догадались, что произошло, началась массовая истерика.

Злополучный начальник вокзала пошел вдоль состава. В каждом купе, в каждом вагоне творилось то же самое. Кругом стоял смертоносный смрад. К хвосту поезда ему стало плохо, и, соскакивая на платформу, он подумал: “Господи, как же ты мог такое допустить?”

Тут он увидел, что террористы расписались белилами на последнем вагоне: “Принимайте подарок Неру и Пателю на День независимости”.

В Калькутте чары старого чудака с прялкой и молитвами непостижимым образом продолжали действовать на трущобы, где по всем данным должен был произойти такой взрыв, что худшие кошмары Панджаба показались бы цветочками. Но люди, занявшие накануне Хайдари-хаус, сдержали свое обещание. По всей Калькутте – на улицах и проспектах, которые всего год назад, после Дня прямого действия, были сплошь усеяны трупами, – индусы и мусульмане отмечали независимость вместе. Как писал секретарь Ганди Пьярелал Наяр, “казалось, будто после целого года безумия черные тучи наконец рассеялись, а сквозь них пробился свет здравомыслия и добрососедства”.

О поразительных переменах в калькуттских настроениях возвестила на заре процессия из юных девушек, индусок и мусульманок вперемежку: они с самой ночи добирались сюда, чтобы получить у Ганди даршан – нечто вроде мистического единения, возникающего при лицезрении великого учителя. С того момента Хайдари-хаус захлестнуло безостановочным наплывом пилигримов.

Каждые полчаса Ганди должен был прерывать свою медитацию за прялкой, чтобы выйти на крыльцо к толпе. Считая этот день траурным, он не заготовил никаких поздравительных речей для тех, кого привел к свободе. Однако у него тут же родилось послание – правда, адресованное не народу, а новым правителям.

– Остерегайтесь власти, – предупредил он делегацию политиков, явившихся к нему за благословением. – Власть развращает. Не попадайтесь в ловушку пышных зрелищ. Помните: ваша задача – служить деревенским беднякам.

К вечеру под трубные звуки раковин всю Белегхата-роуд запрудила толпа: на молитвенное собрание явилось 30 тысяч человек, в три раза больше, чем накануне. Ганди обратился к ним с деревянного помоста, наскоро сколоченного во дворе. Он похвалил их за то, чего им удалось добиться в Калькутте, и понадеялся, что их благородное поведение послужит панджабцам добрым примером. Шахид Сухраварди, изнуренный сутками поста, обратился к толпе после Ганди. Главный мусульманский авторитет Калькутты предложил собравшимся закрепить перемирие, скандируя хором вслед за ним: “Джай Хинд! – Да здравствует Индия!” По его сигналу раздался рев из 30 тысяч глоток, прогремевший, как гром в разгар муссона.

После собрания оба лидера погрузились к Ганди в старый “шевроле” и отправились объезжать город. На сей раз Махатму встречали не градом камней – на каждом углу на автомобиль плескали розовой водой, а вслед им кричали: “Гандиджи, ты наш спаситель!”

Пуна, 15 августа 1947

На пустыре в городе Пуна, в 119 милях к юго-востоку от Бомбея и от моря, можно было наблюдать церемонию, на первый взгляд похожую на тысячи других, проходивших по всему новому индийскому доминиону: поднятие флага. Однако имелось и существенное отличие: по импровизированному