Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

власти, происходила революция. Слуги носились взад-вперед по коридорам, запихивая подальше или вовсе ликвидируя любую символику, которая могла бы показаться оскорбительной гражданам независимой Индии. Маунтбеттен распорядился, чтобы в здании, переименованном теперь в генерал-губернаторскую резиденцию, ни один индийский посетитель не сталкивался с бестактными напоминаниями о недавнем прошлом.

Несколько слуг были откомандированы заменять гербовую бумагу и конверты: везде, где значилось “Вице-королевский дворец”, теперь должно было стоять “Резиденция генерал-губернатора”. Огромный герб в парадном зале завесили. Неизменной осталась только личная монограмма самого бывшего вице-короля: на сигарных кольцах, спичках, брикетах мыла и масла стояли буквы “М” и “Б” под геральдической короной виконта.

Тем временем прибыла делегация индийских политиков из Конституционной ассамблеи. Ее председатель Раджендра Прасад официально предложил бывшему вице-королю занять пост первого генерал-губернатора независимой Индии. Это была уже вторая почесть за вечер: к тому моменту успела прийти телеграмма, сообщавшая, что за индийские заслуги кузен Георг произвел его из виконтов в графы.

Маунтбеттен принял предложение Прасада и дал клятву служить Индии как истинный индиец. Тогда Неру передал ему конверт со списком людей, которые, получив его официальное одобрение, составят первое правительство независимой Индии.

Лорд Луис взял графин, налил всем гостям по рюмке портвейна и произнес тост:

– За Индию!

Неру отпил немного и тоже поднял бокал:

– За его величество Георга Шестого!

Затем делегация отбыла, а Маунтбеттен, прежде чем отойти ко сну, вскрыл полученный от Неру конверт и расхохотался. В суете этого эпохального вечера Неру не успел записать имена членов кабинета. В конверте лежал чистый лист бумаги.

На напоминающем гигантскую темную пещеру Лахорском вокзале группка англичан готовилась погрузиться в Бомбейский экспресс, уже стоявший под парами. Это был арьергард, массовка в той армии британских администраторов, полицейских и солдат, что превратили Панджаб в жемчужину британской короны и витрину британских достижений на субконтиненте. Теперь они возвращались домой, передав в чужие руки сооруженные ими самими и их предшественниками каналы, шоссе, железные дороги и мосты.

Вблизи состава они заметили небольшой отряд железнодорожников, флегматично поливавших перрон из шланга. Всего несколько часов назад здесь произошла чудовищная расправа над беженцами-индусами. Билл Рич – тот англичанин, что передавал днем дела в лахорской полиции, – обратил внимание на багажную тележку, которую катило по платформе сразу несколько носильщиков. О ужас: вместо баулов в направлении тормозного вагона везли гору трупов. Ему и самому пришлось переступить через неподвижное тело, чтобы подняться по лесенке в купе. И поразило его не само изувеченное тело, а собственная реакция – полное безразличие. Настолько он зачерствел среди ужасов Панджаба.

Ральф Дин – тот начальник амритсарской полиции, что велел оркестру играть Гилберта и Салливана на главной городской площади, – уныло смотрел в окно своего купе, пока состав отъезжал от города, за который он нес ответственность столько лет. На горизонте виднелись отблески пламени, пожирающего деревни, которые он обязан был защищать. На фоне ярких всполохов вырисовывались темные фигурки сикхов: они грабили и разносили дома и исполняли дикие пляски вокруг костров. Его охватила “невыразимая тоска”.

“Мы могли бы достойным образом передать дела. Вместо этого мы оставляем после себя сплошной хаос”. Ближе к Дели к поезду прицепили вагон-ресторан. Там, среди свежеотглаженных скатертей и начищенного серебра, бывшему главе амритсарской полиции показалось, что Панджаб остался где-то на другой планете. Он еще не знал, что спустя три месяца превратится в коммивояжера и будет торговать пластиковой посудой в Уэлин-Гарден-Сити.

На полуразрушенной вилле на Белегхата-роуд царила тишина. У ворот несли стражу волонтеры – вперемежку индусы и мусульмане. Внутри было абсолютно темно: не горела ни одна лампочка, не мелькало даже зажженной свечи. Ничто – даже события этой знаменательной ночи – не должно было нарушать заведенный распорядок. В просторной комнате, которая служила общей спальней, мужчины и женщины вытянулись на соломенных подстилках. На одной из них можно было различить знакомую тщедушную фигуру с лысой головой; рядом были аккуратно сложены деревянные башмаки, “Бхагавадгита”, вставные челюсти и стальные очки. Когда часы пробили двенадцать и Индия волшебным образом очнулась навстречу жизни и свободе, Мохандас Карамчанд Ганди крепко спал.

Глава 12

“О, сладкая заря свободы”

Варанаси, 15 августа 1947

С первым прохладным дыханием рассвета над водой пополз туман, а на берега великой и священной реки, матери-Ганги, прародительницы всего земного, как было заведено испокон веков, потянулись верующие в надежде приникнуть к вечности. Закономерным образом на заре 15 августа 1947 года утренние ритуалы древнейшего города человечества сопровождали рождение новейшей нации.

То был бесконечно возобновляемый мистический союз между индуистами и их священной рекой: в такую форму выливалось инстинктивное стремление человека умилостивить неизъяснимые силы, вершащие его судьбу. Ганг берет исток в ледяной пещере у подножья заснеженного гималайского пика высотой 10 300 футов и преодолевает 1500 миль до свинцовых вод Бенгальского залива, протекая по самым жарким и перенаселенным краям планеты. Река всегда была известна непредсказуемым норовом: крестьяне перед ней преклонялись, но она все равно заливала их поля с ужасающей частотой и силой. Вдоль всего течения то и дело попадаются заброшенные села и города – немые свидетели резкой смены русла в прошлые столетия.

Однако, невзирая на буйный нрав, эта водная артерия веками считалась благодатной по всей длине, а излучина в четыре мили вокруг Варанаси слыла особенно чудотворной. Уже на заре времен, во времена Вавилона, Ниневии и Тира, индуисты совершали паломничества в эти края, чтобы омыться в водах Ганга, испить их и обратиться за помощью к непредсказуемым высшим силам.

И вот теперь люди сотнями и тысячами стекались к крутым берегам и молча спускались к воде. У каждого паломника было с собой по букету цветов и маленькой камфорной лампадке – она должна была символизировать свет знаний, рассеивающий тьму невежества. Другие – десятки тысяч, целые дивизии верующих – уже неподвижно стояли по пояс в плавно текущей реке, повернувшись к востоку и сжимая в руках лампадки, в которых трепетало пламя. Издалека казалось, будто над рекой кружит и порхает стая светлячков.

Вперив взгляды в горизонт, они ожидали ежедневного чуда – когда из недр земных появится красный диск бога Вишну в его солнечной ипостаси. Как только краешек светила показывался на утреннем небосклоне, из тысяч глоток свидетелей магии мироздания одновременно вырывались слова молитвы, и в порыве благодарности они пускали свои цветы и лампадки вниз по течению Ганга.

Честь первым переступить порог Золотого храма, главной святыни Варанаси, тем утром, как и всегда, досталась пандиту Бхавани Шанкару. Мало кто в городе сильнее радовался наступившей заре, чем этот