Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Когда пробило полночь, по знаку премьера они все поднялись с мест и торжественно поклялись служить Индии и ее народу. На улице в полуночном небе раздался раскат грома и хлынул ливень. Тысячи простых индийцев, собравшихся вокруг ассамблеи, моментально промокли до нитки. Но они никуда не ушли, а так и стояли под дождем – с велосипедами, в белых шапочках, бесформенных домотканых туниках, белых рубашках и широких штанах, в сари и деловых костюмах. Дождь слегка умерил их пыл, и они притихли, проникаясь судьбоносностью момента.

В зале стрелки часов над головой у спикера подползли к римской цифре XII. Склонив головы, депутаты погрузились в молчаливые размышления, ожидая, пока пробьют часы. И вот наконец дюжина ударов: конец дня, конец эпохи. Ни одна фигура не шелохнулась.

Но когда отзвучало эхо последнего удара, с галерки донесся пронзительный звук раковины, зов столетий индийской истории. Для индийских политиков это был сигнал рождения нации. Весь остальной мир решил, что эпохе проиграли ретираду.

А началась эта эпоха одним прекрасным летним днем 1492 года, когда Христофор Колумб отплыл из маленького испанского порта на поиски Индии, но, преодолев бескрайние зеленые воды, по случайности обнаружил вместо нее Америку. Четыре с половиной столетия человеческой истории прошли под знаком этого открытия и его последствий, и суть их состояла в экономической, религиозной, физической эксплуатации небелого населения белыми, западными христианами. Ацтеки, инки, суахили, египтяне, иракцы, готтентоты, алжирцы, бирманцы, филиппинцы, марокканцы, вьетнамцы – череда людей, наций, цивилизаций, за 450 лет испытавших на себе все прелести колониализма, казалась практически бесконечной. Их истребляли и обирали, учили и крестили, культурно обогащали и унижали, эксплуатировали и стимулировали. Так или иначе, их бесповоротно меняли.

И вот теперь изголодавшиеся массы погруженного в молитву субконтинента добились независимости от величайшей империи, возникшей за эти столетия, – империи, по протяженности, населенности и значимости оставившей далеко позади Рим, Вавилон, Грецию и Карфаген. Стоило только темнокожим рукам вырвать у англичан их главное достояние, как стало ясно, что остальным колониальным империям долго уже не продержаться. И пусть правители пытаются отгородиться от неумолимого течения истории словами или оружием – их сопротивление, сколь угодно кровавое, обречено. Получив независимость, Индия решительно и бесповоротно покончила с этой главой мировой истории. Трубный глас шанкхи в Конституционной ассамблее возвестил всему человечеству о начале новой эры.

Под стенами ассамблеи дождь прекратился, и народ возликовал. Стоило Неру показаться на улице, как тысячи людей ринулись вперед, грозя задавить его и остальных министров в объятиях. Между премьер-министром и толпой был лишь один ряд полицейского оцепления. Неру взирал на попытки правоохранителей восстановить порядок с довольной улыбкой.

– Представьте, – сказал он стоявшему рядом помощнику, – десять лет назад в Лондоне я поспорил с тогдашним вице-королем, Линлитгоу. Я настолько разозлился, что кричал ему: “Будь я проклят, если мы не получим независимость в течение десяти лет!” А он отвечал: “Нет, не получите! Индия не будет независимой ни при при моей жизни, ни при вашей, господин Неру!”

* * *

Грандиозная и греховная империя рухнула. За стенами делийской Конституционной ассамблеи, на просторах двух новых государств, огромные перемены, которые сулил звук шанкхи, для начала вылились в тысячи маленьких дел. Полицейский в Бомбее приколотил табличку “Закрыто” ко входу в цитадель белой расы – Бомбейский яхт-клуб. Отныне это место, где три поколения пукка-сахибов[140] и мемсахиб попивали виски в безопасной дали от местного населения, станет столовой для курсантов Индийской военно-морской академии.

В Калькутте энтузиасты сорвали с центральной улицы табличку “Клайв-стрит” и переименовали ее в Субхас-роуд – в честь индийского националиста, который во время Второй мировой ратовал за японцев, а не за англичан[141]. В Шимле с наступлением полуночи сотни индийцев в сари и дхоти с радостными воплями выскочили на Молл, где прежде не разрешалось появляться в национальной одежде. У Фирпо в Бомбее, у Фалетти в Лахоре и в легендарном бомбейском “Тадже” сотни клиентов в традиционных нарядах заняли столики и эстрады, где прежде царили декольте и смокинги[142].

В Дели отмечали с праздничной иллюминацией. Обычно суровая, работящая столица сияла огнями. На Коннот-плейс в новом городе и в закоулках старого все было украшено зелеными, белыми и оранжевыми фонариками. Храмы, мечети и сикхские гурдвары были обвешаны лампочками. Светился Красный форт, построенный при Великих Моголах, и новейший храм в Нью-Дели, Бирла-мандир[143], на котором было столько иллюминации, что один из прохожих сравнил его с галлюцинацией Людвига Баварского. В поселок подметальщиков-бханги, где любил останавливаться Ганди, независимость принесла дар, которого эти люди были лишены многими поколениями, – свет. Городская администрация прислала свечи и масляные лампы, и теперь они зажглись во тьме хижин, отмечая новые свободы. На велосипедах, повозках-тонгах и машинах люди гурьбой двинулись в центр Дели (по дороге шествовал даже слон в парадной бархатной попоне). Они пели, кричали и фланировали, не помня себя от радости и страшно довольные собой. Рестораны и кафе на Коннот-плейс были набиты битком. Кажется, здесь собрались все до единого представители многотысячной армии столичных бюрократов.

Индийцы отмечали независимость в баре отеля “Империал”, святая святых прежних хозяев Дели. Сразу после полуночи кто-то забрался на барную стойку и предложил хором исполнить новый гимн Индии, написанный национальным гением, Рабиндранатом Тагором. Все страшно обрадовались, но к началу припева выяснилось, что почти никто не помнит слов.

В прославленном отеле “Мейденс” красавица в сари танцевала у столиков и губной помадой рисовала каждому гостю красную метку-талак на лбу.

Под древесной сенью в небольшом парке рядом с Коннот-плейс журналист по имени Картар Сингх Дуггал отметил независимость по-своему, на глубоко личный манер: под этим предлогом он впервые осмелился поцеловать Айшу Минхадж, хорошенькую студентку-медичку, с которой познакомился всего несколькими днями раньше. С того поцелуя ведет отсчет история любви – она окажется долгой и прекрасной, хоть и начнется в самый неудачный момент. Отношения этой пары будут развиваться вопреки страстям, охватившим весь север Индии. Ведь Картар Сингх был сикхом, а Айша Минхадж – мусульманкой.

На радостное возбуждение Ночи независимости в некоторых частях столицы уже наползали черные тучи грядущих бед. Приверженцы ислама передавали из уст в уста новый слоган фанатиков из Мусульманской лиги – “Мы получили Пакистан по праву – мы возьмем Индостан силой”. В то утро мулла одной из мечетей в Старом городе напомнил прихожанам, что мусульмане веками заправляли в Дели и “иншалла – если на то будет воля Аллаха” – будут заправлять и