Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

разъять, – Панджаба. И никогда еще всеиндийская житница не обещала дать столь щедрый урожай: на этих полях золотилась пшеница, вызревал на солнце ячмень, шелестели на ветру стебли кукурузы и сахарного тростника. Быки уже тянули по пыльным дорогам повозки на деревянных колесах, вывозившие плоды этих тучнейших на субконтиненте земель.

Деревни, куда стягивались поля, мало чем отличались друг от друга: поросшая зелеными водорослями цистерна с водой, где женщины стирали одежду, а мальчишки, помахивая хлыстами, обливали черных, покрытых коркой засохшего навоза буйволов; несколько глинобитных загонов для скота, где, по щиколотку в грязи, разбавленной лужами коровьей мочи, толклись буйволы, козы, коровы, собаки и босоногие дети; мельничные жернова, вокруг которых вышагивал по кругу горбатый зебу, размалывая зерно в толокно; стайки женщин, собирающих навозные лепешки, чтобы потом готовить еду на кострах из кизяка.

Сердце Панджаба билось в Лахоре; могольские падишахи гордились этой столицей из “Тысячи и одной ночи”, заманивали сюда лучших мастеров и осыпали город сокровищами: так появилась мечеть Бадшахи, в чьем мраморном михрабе переплетались 99 имен Аллаха, а изразцы поражали воображение даже из-под пыли времен; грандиозная крепость Акбара Великого, Шахи-кила с ее кружевными террасами и хитросплетенными узорами; мавзолей Нур-Джахан[103] – прекрасной пленницы, пленившей падишаха и ставшей его женой; гробница Анаркали, Гранатового цветка, любимой наложницы императора Акбара, который, заметив, что она улыбнулась его сыну, замуровал красавицу заживо[104], и 300 журчащих фонтанов в садах Шалимар.

Лахор – более светский и космополитичный, чем Дели, более аристократический, чем Бомбей, более древний, чем Калькутта, – славился как один из самых приятных городов Индии, а самым оживленным местом там был Молл – просторный бульвар с кофейнями, магазинами, ресторанами и театрами.

В Лахоре бары встречались чаще книжных лавок, а кабаре пользовались большей популярностью, чем мечети и храмы. Местный квартал красных фонарей считался самым изысканным во всей Индии – в общем, город слыл Парижем Востока.

Один хроникер писал, что студенты тут одеваются как актеры, а актеры – как жиголо; светские дамы наряжены как куртизанки, а куртизанки – как лондонские модели. Именно тут женщины вместо сари стали носить изящные шелковые “хазанчи”[105], то есть сальвар-камиз – наряд из длинной просторной рубахи до колена и широких штанов, собранных на резинке у щиколотки, как у наложниц в императорских гаремах.

Именно здесь англичане взращивали новые поколения лидеров в специально устроенных теплицах – школах, которые во всех подробностях, от готических шпилей до крикетных полей, от латыни и греческого в расписании до раздаваемых направо и налево ударов учительской трости, от форменных пиджаков до академических шапочек и гербов типа “Свет небесный укажет нам путь”[106] или “Смелость знать”, воспроизводили английские образцы, только перенесенные на жаркие панджабские равнины. Вдоль стен висели пожелтевшие групповые снимки школьных команд: один ряд темных напряженных лиц за другим – в шлемах для регби, с хоккейными клюшками или крикетными битами, гордо сжатыми в руках. Школьники из индуистских, мусульманских и сикхских семей хором распевали христианские гимны, штудировали Чосера и Теккерея, получали и раздавали тумаки во время игр и предавались прочим достойным занятиям, принятым среди тех, кто ими правил – и у кого они теперь забирали ключи от своего субконтинента.

Лахор всегда отличался веротерпимостью: 500 тысяч индусов, 100 тысяч сикхов и 600 тысяч мусульман сосуществовали вполне дружно, и межрелигиозная вражда здесь не доходила до такого накала, как в остальной Индии. В клубах “Джимхана” и “Космополитен” разные традиции порой отстояли друг от друга всего лишь на толщину шелкового сари: сикхи, мусульмане и индусы вместе танцевали румбу и фокстрот. На праздниках, раутах, балах и ужинах они свободно перемешивались между собой, а в районах роскошных пригородных вилл жили бок о бок индусы, сикхи, мусульмане, христиане и парсы.

Это был дивный мир грез – но век его в июле 1947 года стремительно подходил к концу. Фанатики из рядов Мусульманской лиги с января устраивали тайные сходки в тех районах Панджаба, где мусульман было больше, чем иноверцев. Собравшимся показывали страшные снимки, а также черепа и кости – утверждалось, что это останки жертв индуистских зверств из других провинций, – и постепенно раздували костер межобщинной розни. Время от времени на гастроли по городам и весям отправляли какого-нибудь пострадавшего с особо убедительными ранами или увечьями. Началась хорошо срежиссированная кампания: бунты и демонстрации довели до отставки индо-мусульманско-сикхское коалиционное правительство, работавшее в регионе последние десять лет. Тогда губернатор, сэр Эван Дженкинс, вынужден был взять управление в свои руки.

Первая волна беспорядков прокатилась по провинции в начале марта, когда предводитель сикхов с криком “Смерть Пакистану!” – “Пакистан мурдабад!” – срезал с флагштока флаг Лиги. Мусульмане моментально перехватили эстафету, превратив ее в кровавое побоище: в столкновениях погибло больше трех тысяч человек, в основном сикхов. Пролетая над местом катастрофы, генерал-лейтенант Фрэнк Мессерви, командующий северным военным округом, был потрясен открывшейся с воздуха картиной: в деревне за деревней тела сикхов были разложены рядами, “будто фазаны после охоты”.

В конце концов властям с грехом пополам удалось восстановить порядок, но с тех пор беспорядки тут и там вспыхивали все чаще и чаще – как раз последствия одного из них Луис Маунтбеттен застал в деревне Кахута в апреле.

Постепенно яд просочился на улицы Лахора. Сэру Сирилу Рэдклиффу, уполномоченному решить его судьбу, проведя линию на карте, дома все уши прожужжали рассказами о красотах этого города, о развлечениях рождественского сезона, охотничьих балах, конных соревнованиях и блеске светской жизни. Но в июле перед ним предстала лишь тень былого лоска. Вместо радостей и веселья он обнаружил “жару, пыльные бури, бунты и пожары”.

Уже сто тысяч горожан бежали в панике. Несмотря на чудовищную жару, лахорцы вынуждены были отказаться от давней панджабской традиции – летом спать под звездами, на открытом воздухе: спящим слишком часто стали перерезать горло. В некоторых районах молодые мусульмане прилаживали тонкую проволоку поперек улицы и резко натягивали ее, когда видели едущего в их сторону велосипедиста. Их жертвами обыкновенно становились сикхи, поскольку бороды и тюрбаны издалека выдавали их с головой.

Самая напряженная ситуация сложилась внутри семимильного периметра крепостных стен, построенных при Акбаре Великом. Форт был одним из самых густонаселенных мест на планете: 104 тысячи человек на квадратную милю, из них 300 тысяч мусульман и 100 тысяч индуистов и сикхов. Все здесь кипело и бурлило, как забродившая пена, в лабиринте проулков, базаров, лавок, храмов, мечетей и покосившихся домов. В воздухе над этой густой человеческой массой постоянно витали запахи, крики, шум базаров. Каждый