Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

наш стеклянный зáмок незаметно поворачивается. Одни оказываются снаружи из‑за непонимания основ сюрреализма: они считают, что он представляется (или даже продолжает сейчас существовать) в виде совокупности техник, которые помогли бы им активизировать усилия в области литературы и искусства, или что их работы удачно вписываются в эту категорию. Другие совершенно сознательно остаются в неведении, корнем которого является полное пренебрежение к историческому контексту и развитию сюрреализма, что позволяет им выдавать свои солипсические домыслы за «сюрреализм», абсурдно полагая возможным вложить в это понятие любой угодный им смысл. Налицо также удивительная нелюбознательность по отношению к текущим проявлениям сюрреалистического движения и явная нелюбовь к теоретическому знанию, которой иногда неуклюже хвастаются как претензией на авторитетность. Третьи из лучших побуждений предпочитают дистанцироваться от сюрреалистического движения, однако желая оставить себе его некоторые характерные оттенки и подвиды, хотели бы и определить сюрреализм для себя с немногочисленными отсылками к его исторической преемственности, и в частности к его совершенно определённой политической составляющей. Оказывается, что сейчас есть те, кто называет себя неосюрреалистами, транссюрреалистами, массюрреалистами, кто изобретает другие раздутые -измы, но эти движения больше похожи на движение чьего‑то эго на экране компьютера. Нет ничего удивительного в том, что они нас иногда забавляют, иногда приводят в недоумение; или в том, что в таких измышлениях нам не удаётся усмотреть параллели с нашим собственным опытом.

За исключением некоторых достопочтенных академиков, живущих в своём закрытом мирке (это не относится к лгунам и паразитам, которые получают деньги за то, что сводят наше приключение к учебным курсам), те, кто претендует на звание адептов сюрреализма, в своей словесной возне и на сетевых форумах рано или поздно искажают то, что они хотели бы пропагандировать, из‑за распространённых заблуждений или пробелов в предвзятой избирательности. Чаще всего это встречается в Интернете. Такие жалкие подобия сюрреалистической встречи порождают мнимое чувство общности, иллюзию коллектива в сознательном отрыве от опыта, без свойственных настоящему единству незащищённости и риска и без близости в поэтическом диалоге. Будучи результатом коллективной деятельности, сюрреализм требует гораздо большей вовлечённости, нежели интернет-форумы и чаты. Хотя Интернет и может быть доступным средством общения и новой удобной площадкой для демонстрации проявлений сюрреализма, его применимость ограничена и сильно переоценена. Интернет имеет свойство делать информацию однородной и глобальной, что может принизить её значимость до того, что лежит на поверхности и пассивно потребляется, – таковы технические особенности этой среды. Нельзя подвергать сомнению интерес, который вызывает технология и её роль в потреблении культуры; нам хорошо известна авторитарная и притягательная сила телевизора, которая не шла ни в какое сравнение с другими глобальными медиа. Под предлогом общения и возможностей Интернет распространил её власть и на межличностные взаимодействия: любая связь с реальностью, а тем более с сюрреальностью, становится виртуально невозможной.

Сюрреализм выявляет скрытую взаимосвязь вещей, поэтические и сверхъестественные отношения, которые без него бы разрушились или оказались забыты. Говорят, что взмах крыльев бабочки в джунглях на одном конце света может вызвать ураган на другом. На данный момент нам ещё предстоит узнать, что может сделать виртуальная бабочка, постоянно машущая крыльями на поверхности монитора. Мы, сюрреалисты, всегда будем предпочитать реальность и насыщенную повседневную жизнь виртуальным иллюзиям, материальность мест посредственности киберпространства. Наша жизнь – на улицах, за следующим поворотом, на другой стороне моста, а не в бездействии перед экраном компьютера, где приключения и протест так легко можно свести к миражам. С одной стороны, зажатые наёмным рабством, постоянно требующим от нас невозможного, заставляющим наши сдавленные голоса петь хвалу корпорациям, с другой – с предустановленным эскапистским развлечением (рисованием «сюрреальных» картин с помощью новых программ?), мы предполагаем, что настало время быть невозможными и требовать больше реальности1. В смятении нашего тревожного и восторженного духа, иногда склонного к поэтическому исступлению, иногда проявляющему себя анонимно, мы стремимся посеять беспокойство, проломить брешь в той ограниченной реальности, которая нам дана, и прежде всего брешь в нас самих. За ней лежит опыт большей реальности, сюрреальности, к которой мы должны непрестанно стремиться.

9 июля 2002

Группа сюрреалистов Лидса: Кеннет Кокс, Билл Хоу, Сара Меткаф, Питер Овертон

Адские врата

Этот мир ещё никогда не был таким реальным. Реальность абсолютна и окончательна, она удерживает в себе и подавляет любую попытку к бегству, она сужает любую перспективу до горизонта кривых роста и статистик безопасности. Сигналы тревоги на всех уровнях жизни, проверка личности безликих масок, станочная обработка и профилирование фантазмов, аэродинамичность генетического кода, шелест листков календаря на пороге сна. Мир, где реалии выражены количественно и демонстрируют устойчивый численный рост. Задействуя, то по очереди, то одновременно, рычаги идиллии и катастрофы, он поручает «отформатированному» под себя воображению заботу о подготовке умов к неминуемым бедствиям, которые его ни в коей мере не пересилят, а дадут новые поводы для существования, выставив его необходимым заслоном от варварства и хаоса, тёмной стороной которого он, собственно, и является. Ужасна эта реальность, утверждающая себя за счёт всевозможных других, ужасно существование, где каждый теряет свою исключительность в меновой стоимости. Неужели не осталось в мире мест, кроме бирж и полицейских участков с их сливающимся монотонным гомоном, где устанавливался бы диалог иных голосов и других желаний, где горестный и блистательный факт жизни, рискуя лишиться всего, обретал бы другие смыслы?

Нам предстоит противопоставить такой действительности не столько воображение, к которому часто взывают машинально, а настоящий коллективный опыт, значимость сновидческой составляющей которого сложно переоценить. Дело в том, что грёза – это не только действительное приключение, которое каждую ночь готовит нас к тому, что предстоит пережить, его воплощению в сновидении или утопии. Сейчас она является единственной частью нашей жизни, где каждый может ощутить время в его качественном проявлении.

Реальность становится заложником скуки «в реальном времени», и взгляд вдруг становится рассеянным. Что будет нам грезиться, на страже какой беды мы будем стоять по ночам вместо того, чтобы нести дозор у этих застенков?

Мир вынужден производить всё больше реальности, то есть больше зрелища, больше виртуальных заместителей, больше внешних проявлений фантазмов (чтобы лучше очистить наше воображение от субъективности), больше религиозного повиновения и ужаса – иными словами, больше полицейщины; в противовес ему лишь раскрепощение воображаемого способно привести к зарождению форм жизни, не связанных с таким миром. Форм жизни решительно и вопиюще «не от мира сего», черпающих свои силы в неучастии, в дезертирстве, в неповиновении и в уклонении от всех глупостей, к которым нас принуждают общественные институты, в силе «я бы не» Бартлби1, в лёгкости Пера умолчания.