Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

«Саатчификация» – это НЕ какое‑то единичное явление, а высшее (или самое низкое!) на данный момент проявление арт-рынка как капиталистической системы. Саатчи – одновременно причина и следствие, он органично вписан в сегодняшнюю среду, где всё имеет свою стоимость, где реклама, медиа и культура являются средствами массовой деморализации и контроля. Взлёты и падения художников – просто её часть.

Сюрреалисты расценивают это как предательство поэтического порыва, лежащего у истока любой настоящей творческой деятельности. Искусство – это не самоцель и не средство пропаганды, а выражение той свободы, в которой оно связано с поэтикой личного опыта. Лишь сюрреализм предлагает альтернативу этому плачевному положению дел. Решение состоит не просто в отказе от Саатчи и др., а в свержении всей прогнившей системы.

12 апреля 2006

Лондонская сюрреалистическая группа

Покончить с призраком бога

После Второй мировой войны во всех экономически развитых странах религия (и римский католицизм в частности) оказалась вынуждена умерить свои многовековые притязания на то, чтобы регулировать внутреннюю жизнь людей, их сексуальность, мораль и общественные отношения. Таким образом, значительная часть человечества пожинала плоды долгой борьбы с христианством, начатой в XVIII веке буржуазией и с воодушевлением подхваченной рабочим движением. Среди важнейших результатов этой борьбы – секуляризация общества и перевод религии в сферу личной жизни. Воздух тогда был тем более здоровым, что мессианический дух, который издревле был присущ христианской религии, окончательно выветрился из церквей и, отказавшись от трансцендентности, подпитал все утопистские течения 1960‑х, столь поносимые нынче сторонниками господствующего порядка. Кроме того, механизм идеологической ассимиляции воображения, более 1000 лет остававшийся монополией христианства, в действенности своих методов и средств заметно уступил набиравшему в то время силы обществу спектакля. Здесь нужно оговориться, что спектакль, будучи не чем иным, как светским воплощением религии, не стал доводить свою работу по преодолению религиозного до конца: вместо того чтобы религию упразднить, он её сохранил на афише со своим репертуаром в качестве исторической драмы, и именно эту драму он сегодня возвращает на свои подмостки.

С падением сталинской бюрократии на Востоке и крахом революционных идеологий, столь важных для поддержания равновесия в социальной системе, капитализм оказался лицом к лицу с самим собой, в тупике собственного успеха. Чем более однородным он делает мир, неистово распространяя товары, тем более ему необходимы надуманные разногласия для того, чтобы отвлечь от мыслей о непосредственном противостоянии ему тех, кого он эксплуатирует и чьи жизни рушит. Разумеется, он не провоцирует расколы на пустом месте. Чтобы объяснить их возникновение, не нужны никакие конспирологические теории, собственное историческое развитие капитализма (вплоть до его оплошностей, например, укрепления радикального исламизма с целью ослабить капитализм Советского государства) пользуется уже существующими расовыми, этическими, сексуальными, религиозными и социальными разногласиями и усугубляет их. Именно поэтому мы сейчас и наблюдаем попытки искусственно оживить отошедшее в прошлое противостояние между христианством и исламом, у которых от былой мощи осталась лишь религиозная идеологическая основа и несколько раз и навсегда заведённых ритуалов, обеспечивающих более или менее беспрекословное подчинение души и тела, особенно там, где у верующих есть возможность опереться на светское. Одним кажется, что перед ними столкновение цивилизаций (но ведь в мире сейчас осталось лишь одно варварство гамбургера и мобильного телефона), другие, представители раздосадованной мусульманской мелкой буржуазии, претендующей на свой кусок капиталистического пирога, убеждены, что вернулась эпоха крестовых походов. К тому же это зловещее мошенничество разворачивается в атмосфере очередного витка противостояния между западной демократией и тоталитаризмом, которое более полувека обеспечивало идеальное функционирование всей системы. Стоит, впрочем, оговориться, что отмечая все эти надуманные противопоставления, мы не ставим неуместный знак тождества между несравнимыми между собой повседневными ситуациями и обстоятельствами восприятия: подобно тому, как во времена холодной войны все, включая пролетариев, предпочли бы жить в так называемом «свободном мире», чем в так называемом «коммунистическом», так и сейчас кривят душой те, кто отрицает, что в исламском обществе живётся хуже, чем почти в любом другом, причём не только женщинам, гомосексуалам и неверующим, хотя бы даже из‑за необходимости подчиняться возмутительным запретам и требованиям общественной морали.

В этой партии, которая разыгрывается снова и с тем же трагизмом, схожие ситуации делают возможным существование таких же отвратительных тактических союзов: подобно тому как в эпоху процветающего сталинизма заключались чудовищные соглашения против того, что уже тогда называлось либерализмом, вроде пакта Молотова – Риббентропа между сталинской Россией и гитлеровской Германией, так и сегодня появляются на свет некоторые союзы подобного рода между отъявленными критиками либерализма (к которому сейчас напрасно добавляют приставку «ультра») и самыми жестокими исламистскими организациями и режимами. Задача этих сделок такая же: поступиться совестью ради того, чтобы посеять смуту. Так плюнем же на этого глупца Чавеса, который не стесняется поддерживать преступника Ахмадинежада и считает себя исполнителем божьей воли; плюнем на европейских леворадикалов, которые по привычке путают угнетённый народ и его отчуждённую репрезентацию и оказывают нелепую поддержку ультрареакционерам из ХАМАСа; плюнем на английских троцкистов, которые идут на муниципальные выборы единым списком с исламофашистами; плюнем на всех, кто, пожимая руку какому‑нибудь поборнику религиозных догм под предлогом борьбы с империализмом, не чувствует стыда и гадливости.

Дело в том, что наш атеизм – позиция не философская и не объяснимая логически. Как и атеизм Сада, он – часть нашего образа жизни, это чувственная среда, в которой мы можем дышать и где нашему воображению даны широкие полномочия. Атеизм позитивистов и прочих антиклерикалов, собирающих доказательства отсутствия бога, кажется нам плотью от плоти монотеизма, который на склоне своих лет выродился в идеологию трансцендентности. Наш же атеизм больше похож на лучезарный и радостный атеизм киренаиков и Лукреция, а в плане чувственного опыта стоит на позициях вселенской имманентности, свойственной, например, всем анимистическим народам, для которых священное есть не что иное, как ощущение присутствия природы. Поэтому идея о едином и всемогущем боге нам кажется такой нелепой и скучной. Не стоит забывать и то, что этот бог, созданный по худшему образу и подобию человека, – старик с тяжёлым характером – всегда служил оправданием умственной ограниченности антропоцентризма и его бесконечным притязаниям на чудеса мира. Разве воображение, всегда устремлённое к новым поэтическим горизонтам, может смириться с существованием такой жалкой фигуры, в которую рано или поздно упрётся его любопытство?

Мнимое возвращение религиозного, о котором нам беспрестанно твердит спектакль, никак не изменит тот фундаментальный факт, что бог мёртв, мёртв окончательно уже больше столетия. На его место пришла религия Капитала и денег, пророка его – пророка, как видно на примере