Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

из окрестностей Иерусалима остатки еврейского населения и строго запретил любое исполнение и изучение Моисеева закона (этот запрет вскоре отменил следующий император Антонин Пий). Эти события, конечно, выходят за хронологические рамки нашего исследования, но их стоит хотя бы кратко упомянуть.

О том, что разделение двух мейнстримов уже состоялось, свидетельствует «Диалог с Трифоном иудеем» Иустина Философа. Трифон, конечно, литературный персонаж, и нам неизвестно, насколько его образ отражает воззрения какого-то настоящего иудея, но нет оснований видеть в нем карикатуру, Иустин описывает его вполне доброжелательно и без тени насмешки. Трифон, кстати, из числа тех иудеев, которым пришлось оставить родные края после подавления восстания Бар-Кохбы. Он интересуется верой Иустина, при этом оба они увлекаются философией и согласны в том, что языческие философы упускают самое главное: познание Единого Бога. Далее Иустин с помощью цитат из Писания (исключительно ВЗ) доказывает два главных тезиса, которые отделяют христиан от иудеев: Иисус был подлинным Мессией-Христом, и потому больше нет нужны соблюдать Моисеев закон. Иустин, впрочем, допускает компромисс: если кто из христиан желает сам соблюдать закон, это допустимо, но если кто будет требовать этого от единоверцев, то они уже не христиане (очевидно, потому, что надеются не исключительно на Христа, а на Закон).

Характерно, что Иустин совсем не настаивает на божественности Иисуса – хотя сам он в нее верит (и это вполне логично, когда ты признаешь его Спасителем), но доказать это цитатами из Писания не может, «что Он, будучи Бог, от начала существовал, как Сын Творца всего и родился человеком от девы», и добавляет: «Есть некоторые из нашего рода <…> которые признают Его Христом, но называют Его простым человеком, рожденным от человеков: с ними я не соглашаюсь и не соглашусь, хотя бы большинство единомышленных со мною стало говорить это»[274]. И тем не менее он не отказывает им в праве считаться христианами, в отличие от тех, кто требует от других соблюдать Моисеев закон. Принципиально важно, что Иисус есть Христос, а вот Бог ли он – об этом существуют разные мнения, и это нормально.

Так это видел в середине II в. Иустин, а еще прежде него примерно то же самое говорил автор Послания Варнавы, которое мы уже упоминали в разделе 4.4. Но это совершенно не означает, что с ними были согласны все христиане. О тех из них, кто сочетал веру в Иисуса Христа с верностью Моисееву закону (что Иустин, как мы видели, вполне допускал), мы еще поговорим в разделе 6.4, а пока рассмотрим, как именно внутри христианской общины происходила «ценностная революция», упомянутая в разделе 1.3.

5.4. Почет, стыд и вина

В НЗ есть совсем небольшой и на первый взгляд незначительный текст – Послание Филимону. Кажется удивительным, что первые христиане включили этот текст в канон своего Священного Писания, ведь это частное письмо по одному конкретному поводу: Павел в заключении встретил беглого раба по имени Онисим и обратил его в христианство. Прежний хозяин Онисима, Филимон, тоже был христианином и учеником Павла. И вот теперь Павел отправляет Онисима к Филимону (с точки зрения римского права – возвращает тому похищенную собственность) вместе со своим рекомендательным письмом. Естественно, Филимон имеет полное право сурово наказать Онисима, но Павел уговаривает его не пользоваться этим правом. Он пишет: «…Наше единство во Христе дает мне полное право указывать тебе, как должно поступать, но лучше я с любовью попрошу. Да, я, Павел, посланник, а теперь и узник (πρεσβύτης νυνὶ δὲ καὶ δέσμιος) Христа Иисуса, прошу тебя за сына, рожденного у меня здесь, в заключении, – за Онисима. Пусть прежде он для тебя был негодным, но теперь пригодится и тебе, и мне. Посылаю его к тебе, как свое сердце!» (8–12).

Павел действует целиком и полностью в рамках римских законов, не призывая ни к восстанию, ни к отмене рабства. И в то же время он провозглашает: внутри христианской общины привычные социальные роли и иерархии не отменяются, но отходят на второй план, а гораздо важнее – отношения между членами общины как семьи. Именно предложенное Павлом и другими раннехристианскими авторами новое отношение к рабам как к братьям и сестрам во Христе привело впоследствии, в XVIII и XIX вв., к широкому движению за отмену рабства. Символом аболиционистского движения в Британии еще в 1780-е гг. стало изображение темнокожего невольника в цепях с девизом «Разве я не человек и не брат?» (Am I not a Man and a Brother?).

Себя Павел называет в послании «посланником и узником Христа», сочетая самое почетное наименование с самым презренным. В этой новой реальности последние становятся первыми, нынешнее положение дел представляется временным, а лояльность существующей иерархии – скорее способ переждать это не слишком благоприятное время в ожидании Второго пришествия, которое перевернет все привычные представления.

При этом в самом начале Павел обращается не к одному Филимону, но и к другим людям, по-видимому его близким, а также ко «всей церкви, собранной у вас дома» (1:2). Вероятно, церковная община в данном случае не просто собиралась в доме Филимона, но была его расширенной familia. Есть тут и важный риторический эффект: Павел обращается к Филимону не просто как к хозяину раба, но как к главе этой самой familia, основанной теперь не только на кровных узах и римских законах, но и на единстве веры, и просит принять Онисима как «моего сына» (1:10) и даже «мое сердце» (1:12). Отказать в такой просьбе, разумеется, было бы сложно.

Видимо, в канон НЗ это небольшое послание, в котором ни слова не говорится о богословии, было включено в значительной мере потому, что в нем дается этот образец новых отношений и перевернутой иерархии. И для того, чтобы это стало ясно, нужно разобраться, как воспринимались в том обществе некоторые понятия, которые есть и в нашей культуре, но у нас воспринимаются несколько иначе[275].

Гораздо сложнее бывает увидеть существенные различия в употреблении представлений, свойственных, казалось бы, всем культурам. Везде и всегда людям свойственно избегать позора и стремиться к почету. Об этом говорил и Иисус: «если тебя пригласили, приходи и садись на последнее место, и тогда тебе скажет тот, кто тебя позвал: "Друг, пересядь-ка повыше" – и будет тебе оказана честь на виду у всех прочих гостей» (Лк. 14:10). Мы знаем, что до сих пор на официальных встречах участники рассаживаются в строго определенном порядке и это крайне важно для протокола[276].

Что касается почета, с ним не все так просто. Во-первых, он в те времена (как, впрочем, и сегодня, но реже) мог быть