Битва темных душ - Вероника Фокс

мадам Марфель, будто прочитав мои мысли. — Я боюсь за тебя. Момент, когда могилы союзников перестанут быть для тебя местом скорби, а станут лишь отметками на карте пути, — вот тогда стоит испугаться саму себя. Лучше оставаться той, кто всё ещё способна сострадать. Это твоя единственная защита от тьмы, что теперь течёт в твоих жилах.

Она тянется и на мгновение касается моих волос, убирая выбившуюся прядь за ухо. Пальцы у неё холодные, но от этого прикосновения становится теплее, чем от любого костра — будто сквозь кожу пробирается тихое, старое тепло, знакомое с детства.

— Иди, — тихо говорит она и кивает в сторону Раума. Он прислонился к дереву по другую сторону костра, сложив руки на груди. — Он весь вечер на тебя смотрит, а подойти первым не решается. Вам есть о чём поговорить.

* * *

Спустя пару часов.

Лагерь затих. Вин и Дан ушли подкрепиться и восстановить силы, а мадам Марфель, закутавшись в плащ, теперь сторожила темноту — её силуэт едва угадывался в отсветах углей. Моя армия отдыхала поодаль от нас, а кто-то по прежнему старожил периметр.

Мне еще удалось разбить осколок Леонардра, который принесли Юхан и Надин, во только братья отправились дальше, разведать обстановку, пока я набираюсь немного сил.

Я сидела на холодном камне у края прогалины, рядом со свежим холмом земли, и машинально рвала засохшую траву, не замечая, как тонкие стебли рассыпаются в пальцах.

Всё ещё не могла поверить, что Филиппа больше нет. Эта мысль не укладывалась в голове, царапала изнутри, не давая ни привыкнуть, ни смириться.

На плоском камне у изголовья я положила веточку рябины — нашла её по пути и взяла, сама не зная зачем. Просто казалось, что так будет правильно. Что это хоть какой-то знак, хоть слабый отголосок памяти.

— Простите, — шёпотом сказала я в темноту, и голос прозвучал непривычно тихо, будто боялся потревожить покой этого места. — Простите, что всё получилось вот так. Что за мою историю вам пришлось заплатить своей жизнью.

Ветер скользнул по щеке, шевельнул траву у подножия холма, и на миг мне показалось, что где-то совсем рядом звучит его спокойный, чуть насмешливый голос: «Ну-ка, не раскисай, девочка. У тебя ещё дела есть».

Я сжала пальцы, вглядываясь в темноту, будто могла разглядеть в ней его тень. Но была только ночь: глубокая, безмолвная, принимающая всё, что я не могла высказать.

Трава рвалась между пальцами легко, почти без сопротивления, и я продолжала рвать её, будто вместе с сухими стеблями могла выдрать из себя эту разрастающуюся внутри вину, не дающую дышать.

За весь день я ничего не съела. Юхан дважды подходил с тарелкой, на которой лежало что-то невообразимое, и смотрел на меня этими своими просящими, по-щенячьи преданными глазами. Проще было тихо попросить его уйти, чем объяснять, что кусок не лезет в горло.

Я не сразу заметила, как подошёл Раум. Он опустился рядом не слишком близко, но ровно настолько, чтобы я чувствовала тепло его тела, пробивающееся сквозь холод ночи.

— Ну как, ты нормально? — спросил он тихо.

— М-м, — только и смогла выдавить я. Что-то вроде «да». Хотя правда была в том, что мне тяжело. Настолько тяжело, что каждый вдох приходилось буквально продавливать сквозь тяжесть в груди.

Мы молчим. Ветер ворошит обугленные ветки и доносит искры от догорающего костра. Я смотрю, как одна из них, не долетев до земли, гаснет в траве.

— Я хотела попросить у тебя прощения, — вдруг говорит Раум. — Прости меня.

Я поворачиваюсь к нему. В темноте его лицо почти не различить, но я чувствую на себе его тяжелый взгляд.

— Я очень переживаю за тебя, Аврора, — продолжает он. — Сильнее, чем умею выразить. Сильнее, чем вообще способен передать словами.

Он тянется ко мне и очень осторожно, словно я сделана из тонкого стекла, берёт моё лицо в ладони. Большие пальцы едва касаются скул.

— Я верен тебе до конца, — тихо произносит он. — Я клялся однажды — и повторяю это сейчас. До дня, когда солнце перестанет светить. До дня, когда луна разорвётся в клочья. До последнего вздоха, Аврора.

Я смотрю в его фиолетовые глаза, в которых пляшут отблески костра, и вместо ответа вдруг произношу совсем другое:

— Мне было видение — после того, как я разбила первый осколок.

Раум замирает. Его ладони не дрогнули, но я чувствую, как он весь натягивается, словно струна.

— И до этого, когда я слушала послание Ивви, было точно такое же видение — только от её лица. Я…

— Если у тебя есть силы, расскажи мне о нём, — мягко успокаивает меня Раум.

По моей щеке медленно скатывается слеза.

— Мне привиделось, как Дариус преклоняет колено перед Бруно, а в руках у него — этот амулет.

Я вытащила амулет из кармана плаща, посмотрела на него и тяжело сглотнула. Раум не торопил меня, давая время собраться с мыслями.

— Дариус оставил мне послание: «Не верь тому, что видишь. Я не твой враг. Когда придёт время, дай мне сделать то, что я должен. Не останавливай меня, пожалуйста».

Демон будто внимательно обдумывал каждое моё слово. Ветер на миг усилился, прошумел в ветвях и тут же стих.

— Дариус ведёт двойную игру, Раум. Но я не понимаю, зачем он дал мне этот амулет.

— Ты же не думаешь, что он специально морочит тебе голову, чтобы сбить с пути?

Я облизала пересохшие губы.

— Я его не люблю, Раум. В моём сердце для него не осталось места. Но он слишком прямолинеен, когда речь заходит обо мне. Вряд ли Дариус пытается мне навредить, ведь… Его против воли завербовали в Темные рыцари.

Раум хотел что-то сказать, но прикусил язык и лишь сдержанно хмыкнул.

— Полагаю, чтобы одержать победу над Бруно, я должна убить Дариуса последним.

Раум медленно опускает руки. Я вижу, как напрягается его челюсть, а в фиолетовых глазах вспыхивает знакомый ледяной отсвет — ему невыносимо слышать, как я говорю о Дариусе. Для Раума всё предельно ясно: предатель заслуживает смерти. И то, что я произношу его имя не с ненавистью, а с болью, терзает демона изнутри.

— Ты всё ещё оправдываешь его в своём сердце, — наконец произносит Раум, и в его голосе слышится едва сдерживаемая горечь.

— Нет, — я качаю головой, глядя прямо на него. — Моя любовь к нему давно прошла, Раум. Правда. Когда все от меня отвернулись, когда мне была нужна самая твёрдая опора — его не было рядом. Он исчез именно тогда, когда мне было тяжелее всего… Был