Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

приток сырьевой продукции в обмен на импортные товары. Но по сравнению с Литвой торговля Польской Короны с Ливонией была менее активна, поскольку для Польши основным торговым пунктом на Балтийском море являлся ганзейский город Данциг, а после 1525 года польские купцы получили широкий доступ к Балтике через территорию Западной Пруссии[124].

Экономическая связь Великого княжества Литовского и Ливонии была гораздо более значительной: присутствие литовских купцов в ганзейской Риге зафиксировано еще в XIII веке, а в XVI веке, по мере превращения Понеманья в хинтерлянд Риги, откуда в город поступали продукты сельского хозяйства и лесных промыслов для экспорта, их связи активизировались еще больше[125]. Главной торговой магистралью для связи с Ливонией служила Даугава, соединявшая Вильно, Каунас и Полоцк с балтийским рынком[126]. О значимости торговых связей Ливонии и Литвы свидетельствует также замещение части национальной валюты Литвы ливонским шиллингом в XIV веке, который имел свободное хождение на всей территории княжества[127]. Торговля с Литвой не прекращалась даже в периоды войн, а сами торговые отношения часто фигурировали в тексте государственных и дипломатических актов[128]. Пункты, касающиеся ливонско-литовской торговли, присутствуют в тексте Торуньского мира Польско-Литовского государства с Тевтонским орденом 1411 года[129], в Мельнском договоре 1422 года[130]; предоставившем литовским купцам свободу торговли и прямой доступ к Балтийскому морю через Палангу: в знаменитом Позвольском договоре 1557 года[131], который, кроме прочего, освободил литовских и польских купцов от всех пошлин и сборов «как в городе Риге, так и в других местах [Ливонии]»[132]; а также в ряде других документов[133], что, несомненно, свидетельствует о большой значимости ливонской торговли для Великого княжества Литовского.

Еще одним мотивом, побуждавшим Ягелло-нов к усилению своих позиций в Ливонии, стало противодействие территориальному расширению Российского государства в XVI веке. Русская торговля, как и польско-литовская, являлась одним из самых значимых элементов балтийского рынка. С XIII века ливонские города торговали с Новгородом и Псковом, и несмотря на сложные отношения, изобилующие различными кризисными ситуациями, взаимная выгода от коммерции способствовала формированию единого экономического пространства. По мере собирания русских земель в единое государство Новгородская и Псковская вечевые республики были присоединены к владениям великих московских князей, включившихся в уже устоявшуюся систему отношений с Ливонией[134].

Однако начатая борьба за земли с русским православным населением, равно как и претензии на титул «государя всея Руси», обострили отношения Москвы с Великим княжеством Литовским, также претендовавшим на роль объединяющего центра[135]. Ливония, в свою очередь, оказалась на стыке соперничавших держав, заняв удобную для коммерческой деятельности дружелюбно-нейтральную позицию, лавируя между интересами Литвы и Московии и получая солидные средства благодаря транзитной торговле. Выгода от трансдаугавского маршрута, а также сильная конкуренция со стороны датских купцов обусловили активную интеграцию Ливонии в Центральную и Восточную Европу[136]. По мнению П. Йохансена, именно этому явлению Ливония обязана расцветом городов в XVI веке[137], однако экономический рост лишь дополнительно подогрел интерес соседних держав, искавших пространство для территориального расширения.

В условиях напряженного противостояния между Литвой и Россией за западнорусские земли Ливония приобрела стратегическое значение[138]. Установление власти Ягеллонов над ливонскими землями позволило бы держать в сфере внимания северные районы России, а в перспективе — создать широкую площадку для вооруженной борьбы с ней[139]. Усилившееся в 50-х годах XVI века давление на Ливонию со стороны России породило у литовцев серьезные опасения относительно экспансионистских планов Ивана IV, направленных на получение доступа к Балтике[140]. Обоснованность подобных опасений и сейчас остается вопросом дискуссионным[141], однако налицо факт широкого распространения слухов об опасности, которой подвергнется вся Европа в случае, если «варвары-московиты» благодаря балтийским водным путям получат возможность приобретать современное оружие, стратегическое сырье и специалистов[142]. Возможное появление русского флота на Балтийском море, слухи о котором распространялись в Западной Европе, не устраивало также и поляков, опасавшихся возможной угрозы для Данцига[143].

В историографии существует мнение, что Польско-Литовское государство не преследовало цели развязать военный конфликт, особенно в масштабах, которые приняла Ливонская война[144], что во многом объясняет политическую практику Ягеллонов в борьбе за балтийские земли в XVI веке.

В одном ряду с внешней угрозой со стороны Российского государства и заманчивыми перспективами контроля над ливонской торговлей находилась также проблема внутренних взаимоотношений Польши и Литвы. С момента заключения в 1386 году династической унии, положившей начало существованию Польско-Литовского государства, польская шляхта не расставалась с мыслью дополнить ее отношениями зависимости Великого княжества Литовского от Польской Короны[145]. Важным событием, кардинально изменившим обстановку внутри унии, стало присоединение к польским землям Западной Пруссии в 1466 году и последовавшее за ним установление вассальной зависимости для Пруссии Восточной в 1525 году. Тем самым Польская Корона получала широкий доступ к Балтийскому морю через прусские земли, в то время как у Великого княжества Литовского в распоряжении имелся лишь узкий проход к Балтийскому морю через Жемайтию. Последовавший за этим экономический расцвет Польши в XVI веке позволил актуализировать вопрос об объединении с Литвой, что не соответствовало устремлениям литовских магнатов, желавших сохранить независимость Литвы[146]. К сторонникам этой идеи принадлежали ярый защитник суверенитета Литвы виленский воевода и канцлер Великого княжества Ольбрахт Гаштольд, воевода Виленский Николай Радзивилл, епископ Вильно Иоанн и многие другие литовские паны-рада, которые, в частности, добивались от Сигизмунда II Августа, чтобы тот короновался короной князя Витовта и тем самым укрепил позиции Литвы в вопросе об унии[147]. Сам Сигизмунд II Август публично выступал в защиту автономии Литвы, стремясь сохранить изначальный статус княжества, что мы можем видеть в ходе обсуждения проблемы унии на сеймах в Петрокове и Люблине, а также в королевской корреспонденции[148].

Такое расположение польско-литовского государя к Литве можно отчасти объяснить особенностями политического строя, предполагавшего прямое участие широких слоев шляхты в управлении державой[149]. В рамках этой системы монарх был вынужден балансировать между родовой аристократией и устремлениями мелкой и средней шляхты во внутренней политике, а также между интересами Польши и Литвы во внешних вопросах. Политическая власть государя в Польше и Литве имела различные пределы, и если польские магнаты, добиваясь расширения собственных привилегий, скорее противопоставляли себя королю, то в Великом княжестве Литовском Сигизмунд II Август пользовался много большим влиянием благодаря поддержке литовской аристократии, видевшей в фигуре великого князя Литовского гарант независимости от Польши[150]. Подчинение прусских земель Польской Короне в 1466 году заложило основы для экономического подъема