Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

и укрепило ее политический престиж в отношениях внутри унии, что проявило себя в активном проникновении польского элемента в политические структуры Литвы. Требование заключения новой унии настойчивее звучало на заседаниях вальных сеймов и логическим выходом из этой ситуации для Сигизмунда II Августа стала попытка выправить соотношение сил между двумя частями собственной державы, предотвращая поглощение Литвы. По факту признания вассальной зависимости верховным магистром в Пруссии последующее подчинение Ливонии воспринималось как вполне закономерный шаг, способный уравновесить отношения внутри унии за счет предоставления литовской шляхте ливонских портов для вывоза продукции, расширения владений и получения должностей[151]. Подобные перспективы прекрасно осознавались и в самой Польше. Так, в письме к прусскому герцогу Альбрехту польский гетман Ян Тарновский ясно дал понять, что главная цель Польши в ливонской политике — предотвратить намечающееся территориальное расширение Литвы[152].

Начиная с XV века ливонский вопрос приобретает особую значимость в политике польско-литовских государей, что было обусловлено влиянием многих обстоятельств. Наиболее распространенным объяснением в историографии является фактор экономической выгоды от контроля над важной транзитной зоной, соединявшей восточный и западный рынки Европы[153]. Значимость даугавского торгового пути многократно рассматривалась в исторических исследованиях — как в отечественных[154], так и зарубежных[155], однако определяющее значение экономического фактора в формировании идеи присоединения Ливонии к Польско-Литовскому государству не всегда признается исследователями. Подобное мнение, в частности, было высказано немецким ученым В. Кирхнером, полагавшим, что как Польша, так и Литва мало что получали от приобретения Ливонии в плане торговли и производства[156]. С ним можно отчасти согласиться: очевидно, что у Польско-Литовского государства в Балтийском регионе имелись значительные экономические интересы, но их наличие было не единственным, и скорее всего даже не самым главным фактором в процессе формирования идеи инкорпорации. Важную роль играла также необходимость противодействия главному конкуренту — Российскому государству. Интерес России к ливонским землям заметно возрос в XVI веке и неизменно усиливался, что предопределило необходимость взять Ливонию под свой контроль прежде, чем это сделает противник[157]. Присоединению Ливонии также отводилось место в политических расчетах короля Сигизмунда II Августа касательно перспектив заключения новой унии между Польшей и Литвой. В оформлении прагматического интереса к Ливонии прослеживается влияние и других факторов — например, проблемы Ордена как «неблагополучного соседа» и многочисленных перипетий, касающихся ливонско-литовской границы, о чем шла речь в предыдущей главе. По мере экономического развития значение ливонского вопроса в политике польско-литовских государей расширялось, получив конкретные черты и ощутимый вес, что, в частности, можно увидеть в последовательном территориальном расширении, которое проявило себя в постепенном смещении границы Литвы на север в XV–XVI веке.

Глава 3

«Защищать властью нашего величества»:

исторические корни протекторства

При исследовании сущности политической стратегии Ягеллонов в отношении Ливонии следует иметь в виду, что Ливония не являлась единым государством, а представляла собой, что типично для Средневековья, совокупность сеньориальных владений. Отдельные ливонские земли образовывали Ливонскую конфедерацию, которая в качестве объединяющего органа имела ландтаг[158]. Ее субъектами являлись государство Ливонского ордена и более скромные по размерам архиепископство Рижское, епископства Дерптское и Эзель-Викское[159]. С момента своего появления в ливонских землях Орден вел непримиримую борьбу с епископатом за политическую гегемонию[160]. Попытки подчинить себе духовенство продолжались с переменным успехом вплоть до утраты Ливонией независимости, став одной из самых главных причин краха Ливонской конфедерации[161].

Уже в XIII веке борьба между Орденом и епископами достигла большой напряженности, что приводило к вооруженным столкновениям[162]. Вместе с тем, ливонское орденское государство и епархии с момента своего образования имели статус «крестоносного государства», возникшего благодаря папским и императорским привилегиям[163]. По этой причине ливонские вышеуказанные ландсгерры находились под покровительством двух самых влиятельных институтов католической Европы. При этом архиепископы Риги, епископы Дерпта и Эзеля, с XIII века являлись имперскими князьями, в чем превосходили Ливонский орден, магистр которого получил титул князя только в 1530 году[164]. Многочисленные жалобы ливонских епископов во главе с архиепископом Риги на козни Ордена, адресованные папе и императору, в конце концов, принесли результат. 23 апреля 1366 года была издана привилегия императора Священной Римской империи Карла IV, в которой подтверждался акт о пожаловании привилегии императором Генрихом VI (1191–1197). Согласно этому акту, содержание которого воспроизводится в более поздней привилегии, по просьбе Рижского архиепископа Альберта I тому в виде марки были пожалованы Ливония, Леттгалия, Леал и острова вместе с о. Сааремаа. Вместе с тем ему были подтверждены прерогативы имперского князя, чтобы управлять этими землями в соответствии с уже имеющимися правами, привилегиями, иммунитетами, пожалованиями, конфирмациями, милостями, грамотами и т. д., среди которых числились чеканка собственной монеты, власть над городом Рига, право основания городов, право на владение всеми ресурсами на подвластных территориях, а также право инфеодации при условии, что земли архиепископа будут частью Империи и он будет всячески способствовать крещению местного населения[165].

По просьбе Рижского архиепископа Фромхольда Фюнфгаузена (1348–1369) в целях поддержания достоинства церкви и служителей его епархии император назначал сохранителей (conservatores) и исполнителей (executores), а именно, государей Дании, Швеции, Норвегии и Польши, герцогов Штеттинских и других. В качестве главной причины подобного назначения указана необходимость защиты диоцеза, поскольку сам император не имел возможности надлежащим образом гарантировать права архиепископа в силу географической удаленности Священной Римской империи от ливонских земель и сильной занятости императора. Указанные лица и их законные преемники должны были содействовать соблюдению и сохранению привилегий епархии, осуществляя надзор от имени императора, даже в случае отсутствия архиепископа как такового. Важно отметить, что право покровительства было пожаловано указанным государям, а не конкретным личностям, и являлось наследственным, однако при необходимости они могли прибегнуть к помощи сторонних лиц, не входивших в число официальных протекторов[166]. Их полномочия включали в себя противодействие мятежам, охрану земель, движимого и недвижимого имущества Рижского архиепископа в городе и иных местах от посягательства сторонних лиц, а также «властью нашего величества <...> в соответствии с качеством и количеством совершённого беспощадно и тяжко наказывать [виновных]». Несмотря на видимую строгость формулировки, среди форм взыскания с нарушителей приводятся только «лишение нашей милости, и тяжелейшее наказание <...> путем конфискации имущества, а также штрафа в сотню либр чистого золота», притом изъятое имущество и деньги полагалось делить наполовину между императором и пострадавшим архиепископом, в то время как сами протекторы, по всей видимости, должны были довольствоваться лишь фактом исполнения своего христианского долга.

Привилегия 1366 года с минимальными затратами со стороны папы и императора