Усадьба у края болот - Марина Иванова

– Да бог с тобой, Пахом, она ж человек живой!

– Какой же человек? Ведьма и есть! Мелкая ещё, зла никому причинить не успела, так и ладно! Не причинит и впредь…

Девочка отшатнулась и остановилась. Не пойдёт она с ними, не будет в страшном суде участия принимать. Уж лучше до бабки Ефросиньи добежит, поведает, что с её внучкой сотворить удумали. Постояла, отыскала взглядом несчастную Алёнку, всхлипнула и побежала. Путь неблизкий, избушка знахарки с другой стороны деревни стоит, на отшибе, под грозными великанами-соснами.

Алёнка не прислушивалась к разговорам за спиной. Она так устала, что хотелось лишь одного, побыстрей бы закончилось всё. Неважно как, совсем уже не важно. Главное, чтобы не было этих болезненных тычков в спину, лютого холода, моросящего дождя и этой скользкой грязи под ногами. Сейчас бы на печку! О ней только мечтать.

Плохо им жилось с бабушкой. Голодно. Избёнка крошечная – не развернуться, банька и того меньше. Не изба, избушка, но благо хоть крыша не течёт и печь годная, справная. Оконца в избе настолько крохотные, что день и ночь лучина в горнице горит, даже солнце их избу не любит, чурается, и в самый яркий день не заглядывает в слепые оконца, вот и живут они с бабулей в вечном сумраке.

Родителей своих Алёнка не помнит, да и не разговаривали они с бабушкой о них – некогда. Бабушке тяжело с хозяйством, а у них козы две, курочек пяток, да огородик крохотный. Всё на ней, на Алёнке. День напролёт трудится она, а вечером падает на лавку и проваливается в сон, для того, чтобы по тёмному проснуться и за дела взяться. Что за жизнь? От подобной жизни хоть в петлю лезь…

Прошлый год удачным выдался, сытым. Грибов в лесу видимо-невидимо, ягод и того больше, всё лето Алёнка по утру на промысел ходила, запасалась. Черника, земляника душистая, оранжевые, крепкие подосиновики, важные боровики да рыжие лисички – кузовок набивался полнёхонько, ну а вечерами вместе с бабушкой ходила она за хворостом, по дороге то и дело вытаскивая из травы да из-под ёлок грибы. А ещё лещина уродилась, что тоже подспорье немалое, Алёнка насобирала много, почти до весны хватило. Из сушёного ореха бабушка муку делала лепёшки пекла – невероятно вкусные! Хорошее было лето… Козы молока много давали, куры неслись… Бабушке даже удалось деньжатами разжиться, продавая творог и козий сыр, прикупить внучке валенки на зиму. А нынешним летом их будто сглазил кто. Ну ничегошеньки не получалось! Совсем ничего запасти не удалось, а тут куры вдруг нестись перестали, да козы всё меньше и меньше молока давали. Не пережить им с бабушкой зиму. Не пережить… Зря, наверное, их ведьмами зовут. Ведьмы не голодают.

Днём ранее.

– Бабушка, а почему за твой труд люди денег не платят? – раздирая волосы деревянным гребнем, вдруг спросила Алёнка. Никогда не интересовалась и вдруг спросила.

– Так ремесло моё такое, – беря гребень из руки внучки, улыбнулась старушка, – Садись, внуча, причешу… Коли за помощь людям я деньги брать буду, дар потеряю. Нельзя мне…

Алёнка задумалась, глядя на варёную картофелину, одиноко лежавшую на столе – нехитрый завтрак. Бабушка, поди, последнюю для неё приберегла, сама голодной осталась. Беда… Как зиму коротать, когда вот уже осенью есть нечего? Горько вздохнула Алёнка, снова покосилась на картофелину. Заурчало от голода в животе.

– Бабушка, но отчего так? Ты помогаешь людям, а они тебе помочь не хотят. Ну пусть не деньги за помощь, так хоть снедь какую, ты ж никому не отказываешь, каждого лечила, никого вниманием не обошла.

– Могут… – проговорила бабушка. Гребень скользил по русым волосам внучки мягко и легко, спутанные пряди будто сами собой распутывались. – Так ведь не прошу я.

– А сами чего? Не понимают что ли?! – злилась Алёнка. Ведь неправильно это! Когда помощь принимают, иной раз спасибо не скажут, а за помощью бегут. Чуть захворает кто, сразу за Ефросиньей посылают, но стоит выздороветь – всё, забывают разом, сторониться начинают, десятой дорогой их старый дом обходя. Да, не просит бабушка помощи, но неужто не видят сельчане, как остро они нуждаются?! Злость витала в воздухе, злость искрилась и грозила обернуться пожаром.

– Ты, внучка, не суди их, – ласково погладив девочку по голове, попросила бабушка. Села рядом с Алёнкой на лавку, крепко её обняла. – Такова природа человеческая. В этот мир человек один приходит, и уходит тоже один, и конечно своя жизнь для него куда ценнее, чем чужие жизни. Все выживают. Всем тяжело. Время сейчас смутное, глухое. А ты не озлобляйся, Алёнка, сердце злобе не открывай, не нужно.

– Ну как же, бабушка?! – горячилась девочка. – Ты же на огороде своём всё больше полезные травки сажаешь, а не овощ какой! Пользы-то от них нам никакой, всё для других стараешься!

– Так правильно, внуча. Так надо…

Ох как много сказать хотелось! Но Алёнка сдержала себя, насупилась, засопела обиженно, положив локти на стол, уставилась на картофелину.

– Ешь! – подтолкнула картофелину к ней бабушка.

Девочка взяла её, очистила от кожуры, вздохнула и поделила напополам. Одну часть протянула на ладони бабушке, вторую жадно в рот запихнула. Бабушка отказаться хотела, да не посмела. И так Алёнка сердится, никак не удаётся объяснить девочке, отчего люди за лечение знахарку не благодарят. Давненько разговор зрел, Ефросинья чувствовала недовольство девочки, когда кто-то из соседей за помощью приходил, и вот, поговорили. Конечно, Алёна права, да и ей, Ефросинье тяжело. И больно смотреть на вечно голодную внучку, понимая, что ничего для неё сделать не может. Ни прокормить, ни обеспечить, ни защитить. Ведь слышит она, иначе как ведьмой односельчане Алёнку не кличут. Да какая ж ведьма? Девчонке девять годков всего! Только начала науку знахарства постигать…

К тому же тяготит Алёнку дело целительское. Ей бы помечтать, сидя на лавке, да глазея в окно. Погрезить о несбыточном… А тут хозяйство, огород… Всё делает девочка, да через силу, заставляя себя, бабушка и хотела бы облегчить Алёнке жизнь, да самой уж не справиться, силы не те, что раньше.

Алёнка встала, приложила обе ладошки к щекам бабушки.

– Ба… так нельзя. Нас только двое, и о нас никто не позаботится.

Ефросинья смотрела на внучку, видела перед собой худое, бледное личико, полукружья синяков под огромными ввалившимися глазами, синюю жилку, бьющуюся на