Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

Думаю, нет. Когда российские респонденты заявляли, что верят в отравление Скрипалей британцами или в то, что Зеленский — последователь Гитлера, большинство из них, как мне кажется, лишь подавали сигнал о том, что принимают официальную линию (что человек на сцене — действительно Гамлет), а не выражали свои истинные глубинные убеждения. Иными словами, их ответ сводился к согласию с любой официальной позицией, какой бы она ни оказалась. Потому что так жить было проще, уютнее и не так одиноко. И потому что правда в России слишком часто оказывалась чертовски удручающей.

В этом смысле война резко противопоставила друг другу две России. Одна — городская, образованная, активно пользующаяся интернетом и относительно состоятельная — состояла из людей, которым было что терять в случае экономического краха и которым не хватало бы импортных товаров, зарубежного отдыха и европейского образа жизни среднего класса. Но, что еще важнее, это малочисленное меньшинство россиян составляли люди, привыкшие мыслить критически, самостоятельно делать выводы о мире и собственной стране. Другая Россия, гораздо более многочисленная, ценила патриотизм выше материальных благ, предпочитала верить в славную и комфортную версию картины мира, предлагаемую теленовостями, и не испытывала никакого интереса к поиску альтернативных истин, способных их огорчить или встревожить. Больше всего это большинство россиян доверяло мудрецу в Кремле, готовое позволить ему вести их за собой, думать за них и защищать от врагов, окружающих их со всех сторон. Чтобы поколебать эту глубокую веру, должно было произойти что-то радикальное — например, неоспоримое поражение на поле боя или реальная перспектива того, что их сыновей, братьев, мужей и отцов отправят воевать в Украину против их воли.

Санкции

Кремль подготовился к экономическим санкциям, которые должны были последовать за вторжением, — собственно, выживание в условиях санкций и обвала цен на энергоносители было теми двумя стратегическими целями, ради которых Министерство финансов и Центральный банк на протяжении десятилетий кропотливо формировали свой стратегический резервный фонд в размере 650 миллиардов долларов на случай войны. Именно благодаря этим резервам — и в особенности малодушной санкционной реакции Запада — Россия легко пережила экономические последствия аннексии Крыма в 2014 году. Вполне резонно ближайшее окружение Путина полагало, что то же самое произойдет и в 2022 году: много громких протестов, но мало реального экономического эффекта.

Вот только на этот раз все действительно пошло иначе. За первые месяцы войны западные правительства отключили большинство российских банков от платежной системы SWIFT, заморозили государственные активы России и активы западных дочерних структур российских компаний, а также арестовали и заморозили имущество, яхты и счета десятков тысяч состоятельных россиян в Европе. Но самой неожиданной и сокрушительной санкцией из всех стало коллективное решение более чем 1300 западных компаний уйти из России. Это произошло под давлением соцсетей и систематического публичного осуждения в сети — устроенной Зеленским и его командой — в отношении тех компаний, которые продолжали вести бизнес с путинским режимом. Этот шаг привел Кремль в полное замешательство и застал врасплох.

«Они не ожидали такого количества санкций, — говорил Алексей Венедиктов с "Эха Москвы". — Я знаю точно, они ожидали государственных санкций — замораживания счетов, запретов на поездки, ограничений для государственных компаний вроде "Аэрофлота". То есть санкций против крупных игроков. Но никак не санкций со стороны частных компаний... Ушел Ford, закрылся Renault. "Что случилось?" — недоумевали [высокопоставленные кремлевские чиновники]. — "Это же тысячи рабочих мест"». Даже западные политики, устроившиеся на теплые местечки в российских компаниях, — такие как бывший премьер-министр Франции Франсуа Фийон, вошедший в совет директоров нефтехимической компании «Сибур» в декабре 2021 года, — «собрали вещи и уехали, несмотря на то, что Фийон был близким знакомым Путина, который лично предложил ему эту работу». По словам Венедиктова, коллеги бывшего французского премьера были поражены: «"Почему ты ушел, Фийон?" — спрашивали они. А Фийон отвечал: "Я просто не могу оставаться"».23

Первой исчезла наличность, испарившаяся из московских банкоматов и обменных пунктов в первые же часы после начала вторжения, когда россияне выстроились в огромные очереди, чтобы снять свои сбережения. Курс рубля поначалу рухнул на 40 процентов по сравнению со своим довоенным уровнем (хотя вскоре он восстановился и даже превысил довоенные показатели, после того как Центральный банк вмешался и ограничил торги). В некоторых банкоматах суточный лимит на снятие наличных упал ниже суммы, эквивалентной 3 фунтам стерлингов. Впервые с последних дней существования Советского Союза возник фактически черный рынок дефицитной наличной валюты: в одном из обменников неподалеку от московского Нового Арбата евро предлагали по 300 рублей при официальном курсе в 145. Черный рынок валюты стал не единственным возвратом к советским будням. В Казани, на Средней Волге, местная прокуратура задерживала «сахарных спекулянтов», попавшихся на продаже сахара по завышенным ценам. Полки с импортной электроникой мгновенно опустели: покупатели спешили смести товар до того, как цены взлетят.

Затем перестали работать банковские карты. После того как межбанковская система SWIFT отключила 80 процентов российских банков, люди, отчаянно пытавшиеся купить билеты у иностранных авиакомпаний, обнаружили, что их карты заблокированы, а россияне за границей оказались в ловушке без денег. «Я смеялась над друзьями, когда несколько месяцев назад они советовали мне открыть счет в Риге [Латвия], — рассказывала 38-летняя Светлана Терехова, менеджер московской компании по импорту мебели, которая застряла в Милане и не смогла оплатить отель своими картами Сбербанка и ВТБ. — Я называла их параноиками и говорила, что мы живем в глобальном мире». Компания Светланы также лишилась возможности переводить деньги итальянским поставщикам, что сделало невозможными любые новые заказы. «Наш бизнес мертв. Я осталась без работы».24 В конце первой недели войны отключился Apple Pay, заблокировав оплату в метро и приложениях такси. Многие западные банки заблокировали переводы в Россию и из нее, хотя Кремль и сам ограничил отправку денег за рубеж, чтобы предотвратить неконтролируемый отток валюты.

Но больнее всего ударили решения не государств, а частных компаний. Закрылись Ikea, Obi, Leroy Merlin, Zara, McDonald’s, Starbucks, H&M, Uniqlo и сотни других популярных магазинов. Вслед за ними ушли люксовые бренды. Опустели полки бутиков Gucci, Chanel, LVMH, Prada и десятков других марок, некогда олицетворявших московский шик и богатство. Программное обеспечение Microsoft и Adobe перестало обновляться. Netflix заблокировал все российские аккаунты. IBM, Samsung, TikTok, Airbnb, Booking.com, Boeing, Ford, Volkswagen, General Motors, Coca-Cola и Pepsi — все они покинули рынок. Некоторые ушли сразу из принципиальных соображений. Другие — продемонстрировав, насколько велико влияние соцсетей на решения бизнеса, — свернули деятельность