Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

— картины об отчаянных, жестоких и нищих 1990-х и о русских, бежавших от постсоветского хаоса в Нью-Йорк. Еще две недели назад они казались памятниками ушедшей эпохи. Внезапно они стали выглядеть как документальные хроники недалекого будущего.

Варвара Бабицкая не смогла прийти на прощальный ужин. За несколько дней до этого ее задержали на акции протеста, оштрафовали на сумму около 120 фунтов и завели дело. Разумеется, она предпочитала лишний раз не выходить на улицы, заполненные полицейскими. «Мы можем погулять у меня во дворе», — предложила она. В отличие от Алексея — и как у большинства представителей московской интеллигенции — у Варвары не водилось лишних конвертов с евро. Билет в Стамбул обошелся бы ей в пять месячных окладов в ее теперь уже обесценившихся рублях. Она смирилась — да и в любом случае: «Кто меня ждет хоть где-то в мире?» Варвара была еврейкой, но не отличалась достаточной предусмотрительностью — или паранойей, — чтобы вовремя оформить израильский паспорт. «Придется мне стать русской, — мрачно пошутила она. — Ну, знаешь, научиться страдать за Родину и вся эта героическая хрень»36.

Аэропорт Внуково был безлюден, если не считать одной стойки регистрации, к которой выстроилась очередь из двух сотен пассажиров с детьми, горами багажа и огромным количеством собак. Паники не было, поскольку никто еще не понимал, что это один из последних рейсов из Москвы. Мужчина, регистрировавшийся перед нами, любезно предложил нам пройти к соседней стойке, так как он «может застрять здесь надолго». На его тележке стояли три большие коробки, а чуть в стороне высилась гора еще из семнадцати. «Офисное оборудование, — объяснил он. — Еду обустраиваться в Риге»37. Несмотря на слухи о том, что оппозиционных активистов часами допрашивают сотрудники ФСБ, обыскивая их телефоны в поисках компрометирующих сообщений, мы с Никитой прошли паспортный контроль и таможню без каких-либо проблем.

Пока мы ждали в зале вылета, от сына одного из друзей пришла новость: его рейс «Аэрофлота» из Москвы в Тель-Авив вынужденно сел в Сочи, на юге России. Пока самолет находился в воздухе, лизинговая компания расторгла контракт. В тот же день Министерство транспорта России предложило «национализировать» — то есть попросту украсть — все самолеты, находившиеся в лизинге у российских авиакомпаний. «Единая Россия» — путинская партия — вынесла на обсуждение план национализации имущества всех уходящих из страны западных компаний. В считаные часы все авиарейсы и паромы в Россию и из нее были отменены; авиасообщение возобновилось, да и то в крайне ограниченном режиме, лишь месяц спустя. Почти весь март и апрель 2022 года ходили только поезда — совсем как в 1917-м.

Улицы Стамбула были переполнены русскими. За ужином в рыбном ресторане в стамбульском районе Каракей, в тени русской церкви на крыше и паломнического приюта, которые когда-то служили убежищем для тысяч изгнанников, бежавших после окончательного разгрома Белой армии в 1920 году, мы обменивались новостями с русскими друзьями о том, кто успел уехать, а кто застрял. Сложенная из кремня средневековая стена ресторана уже слышала все это прежде. Много лет назад я брал интервью у пожилого русского человека, умиравшего под потрепанным портретом Николая II. Он жил в мансарде под заброшенной церковью на крыше — одной из нескольких в Каракее, построенных над приютами для русских паломников, направлявшихся на Афон. Его отец был смотрителем посольства Российской империи, расположенного чуть выше по холму, где мальчик и родился в 1915 году. Пятилетним ребенком из посольского сада он наблюдал, как сотни французских и британских кораблей заполняли Босфор, увозя беженцев из разбитой Белой армии генерала барона Петра Врангеля. Нынешний поток изгнанников был меньше и не столь отчаянным. Но ощущение того, что тебя выставили из дома в холодный, враждебный мир, было точно таким же.

Я читал дневники Тэффи — псевдоним Надежды Лохвицкой, остроумной петербургской писательницы, бежавшей в Киев после большевистского переворота. Превратности войны увлекли ее за собой, словно вышедшую из обращения банкноту, гонимую ветром, сначала в Константинополь, а затем в Париж. Она описывала свою трудную, полную ностальгии и бедности жизнь, в которой бывшие полковники были вынуждены работать таксистами, бывшие дворянки наряжались цыганками, чтобы разносить чай в кафе, а все эти обломки старого режима нелепо цеплялись за манеры своей прежней жизни. «У них тусклые глаза, у них вялые руки, у них дряблые души... мы ни во что не верим, ничего не ждем, ничего не хотим. Мы мертвые. Мы испугались смерти большевистской и умерли здесь смертью живой». Изгнание, писала Тэффи, — это все равно что чувствовать себя «бедной родственницей, которая пришла на именины в богатый дом».

В то время как россияне бежали из своей страны, те, кто уже находился в Европе, столкнулись с волной враждебности. 17-летняя девушка моего младшего сына получила пощечину от незнакомца, когда стояла на улице в Риме и разговаривала по телефону со своей матерью по-русски. Пожилая русская женщина, много лет жившая в Лондоне, подверглась словесным нападкам в Сент-Джонс-Вуд. Даже известные противники Путина и журналисты, такие как писатель Михаил Зыгарь (бежавший в Берлин после того, как его объявили «иностранным агентом»), обнаружили, что местные европейские банки блокируют их счета без какой-либо иной причины, кроме той, что их владельцы были гражданами России.

К августу Эстония, Литва, Латвия и Польша попытались полностью запретить выдачу шенгенских туристических виз россиянам. Брюссель воспротивился этому, сочтя подобный шаг несправедливым коллективным наказанием, — но тем не менее отменил соглашение об упрощении визового режима с Москвой, сделав процесс подачи документов гораздо более долгим и сложным. Так или иначе, к концу лета, согласно официальным данным, с момента вторжения в Украину страну покинули 998 085 обладателей российских паспортов. Половина из них так и не вернулась. Но это было ничто по сравнению с 7,7 миллионами граждан Украины, въехавшими в ЕС (хотя 4,7 миллиона из них вернулись на родину к концу августа), а также еще более чем миллионом тех, кто бежал в Россию.38,39

Исход: украинцы

В первые дни вторжения главные дороги, ведущие на юг и запад из Киева, Харькова и Одессы, застыли в гигантских пробках. Многие крупные магистрали, особенно в северном и северо-восточном направлениях, были перекрыты украинскими военными, которые опасались артиллерийских ударов и стремились расчистить сектора обстрела на случай наступления российских войск. Все мосты через Днепр и Ирпень в районе Киева, за исключением двух, были взорваны украинскими саперами, чтобы остановить продвижение российских войск.

Куратор и арт-критик Мария Хромченко была