Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

Подробнее о том, какими оказались полные экономические и политические последствия этих санкций, будет рассказано в заключительной главе. Однако уже к концу первых шести месяцев войны уход международных компаний затронул около 40 процентов российского ВВП и поставил под угрозу около 5 миллионов рабочих мест. Санкции на импорт зарубежных технологий и комплектующих — прежде всего компьютерных микропроцессоров — парализовали российскую автомобильную, обрабатывающую, авиационную, высокотехнологичную и оборонную промышленность.25

И все же самым поразительным в России военного времени было то, насколько обыденной оставалась повседневная жизнь, насколько малозаметным казалось влияние санкций. К сентябрю рестораны McDonald’s и кофейни Starbucks на московском Арбате сменились отечественными аналогами. Закрывшиеся H&M и Zara уступили место магазинам, торгующим продукцией белорусских швейных фабрик. Мой знакомый, импортер кофе из Москвы, в первые недели войны был вынужден за большие деньги разгружать свой товар на складе на польско-белорусской границе и перегружать его на российские грузовики. Но вскоре его таможенные брокеры нашли более простое и изящное решение: просто менять номерные знаки грузовиков и пересаживать водителей. И действительно, к июню российское правительство фактически легализовало схемы «параллельного импорта» в обход санкций, благодаря чему полки элитных московских супермаркетов по-прежнему ломились от швейцарского грюйера и итальянского пармезана. Миллионам россиян было очень легко поверить заверениям кремлевских пропагандистов и самого Путина в том, что Россия выстоит за счет собственных колоссальных ресурсов. «Я знаю, что некоторым из вас сейчас тяжело», — говорил российский телеведущий Владимир Соловьев, сокрушаясь по поводу введенных против него санкций, из-за которых итальянские власти арестовали его виллу на озере Комо. «Мы все преодолеем, все выдержим. Мы заново отстроим собственную экономику с нуля, независимую банковскую систему, производство и промышленность. Будем опираться на собственные силы».26

Вслед за финансовыми последовали культурные и спортивные санкции, что вновь повергло Кремль в шок. Всемирно известных российских музыкантов стали исключать из программ западных выступлений. А Путина, страстного спортивного болельщика, особенно возмутило отстранение российских спортсменов от международных соревнований — например, полный запрет «на обозримое будущее», введенный Международной ассоциацией легкоатлетических федераций (World Athletics).

«Вдруг банят спортсменов, — рассказывал Венедиктов, цитируя реакцию одного из приближенных Путина. — „Биатлон! Вы с ума сошли, почему биатлон? Мы же знаем, как тяжело спортсмены тренируются. Для них это трагедия... А все эти [футбольные] болельщики, которые сидят и ждут чемпионата мира? Охренеть!“»

Валерию Гергиеву — величайшему из ныне живущих российских дирижеров и глубоко уважаемому личному знакомому Путина — мэр Мюнхена заявил: «Осудите Путина, или вас уволят из Мюнхенского филармонического оркестра», вспоминал Венедиктов. «Гергиев не стал его осуждать, и его уволили вместе с [сопрано Анной] Нетребко». Путин, по словам Венедиктова, счел это личным оскорблением. «Кто такой мэр Мюнхена, чтобы трогать великого Валерия Гергиева? Как они смеют? Позорище! Его вышвырнули из филармонии как паршивого щенка. Друга Путина!»27

В ответ на увольнение Гергиева и Нетребко, а также отмену гастролей балета Большого театра в Лондоне российские государственные СМИ начали заявлять, что атаке подвергается русская культура в целом. Электронные билборды в центре Москвы провозглашали: «В Европе отменили Чехова». На самом деле в тот момент в Лондоне шло не менее четырех пьес Чехова — больше, чем в самой Москве. Тем не менее было очевидно, что реакция мира на кремлевское вторжение оказалась совершенно иного масштаба, нежели в 2014 году. Да и отношение самого Кремля к несогласным россиянам стало более агрессивным, чем когда-либо со времен распада СССР.

Исход: россияне

Для миллионов россиян, веривших, что они живут стабильной европейской жизнью среднего класса, после вторжения в Украину рухнул целый мир. Для Варвары Бабицкой, редактора московского литературного журнала, «хипстерские бары, в которые мы ходили, отпуска в Европе, мысль о том, что мы можем вести нормальную жизнь даже в глубоко ненормальной стране, — все это было иллюзией... Всего за несколько дней мы поняли, что все, что, как нам казалось, у нас было общего с цивилизованным миром, было заемным. Оно никогда не было нашим. Никогда не было российским. И теперь его у нас забрали».28

5 марта Путин выступил с агрессивной речью, осудив «пятую колонну» россиян, не поддержавших войну, и заклеймив их как «предателей». Оппозиционные активисты обнаружили, что двери их квартир исписаны белыми буквами Z — боевым опознавательным знаком на российских танках, ставшим символом войны. В то же время российские соцсети заполнились фотографиями автомобилей с наклейками Z, которым антивоенно настроенные соседи разбили стекла.

Существовала старая шутка, которая когда-то казалась смешной: «У всех тематических ресторанов Москвы на самом деле одна и та же тема. Тема называется: вы не в Москве». Но внезапно, по мере развития российского вторжения, когда с каждой новой санкцией осыпалась мишура цивилизованной жизни, это наблюдение приобрело грустный оттенок. Голая кирпичная кладка, граффити на стенах и хипстерские крафтовые лампочки в баре 15 Kitchen + Bar на Пожарском переулке когда-то заставляли меня чувствовать себя как в каком-нибудь бруклинском заведении. Теперь же это место казалось лишь насмешливым напоминанием об уходящем вестернизированном мире, который с каждым днем становился все более далеким.

Когда элементы их некогда тесно интегрированного в глобальный мир быта один за другим начали гаснуть, тысячи состоятельных москвичей поспешили покинуть страну. На седьмой день войны я встретился со старым другом в ресторане «Молоко» за поздним ужином в два часа ночи. Алексей сидел пьяный, ссутулившись на кожаном диване. Он был настолько поглощен своим телефоном, что не заметил моего прихода. Несмотря на то что название ресторана отсылало к любимому месту сборищ зловещих «другов» из «Заводного апельсина», само «Молоко» на самом деле отдавало дань уважения нью-йоркским и парижским брассери в стиле Balthazar. Изящный, теплый свет ламп отражался от глянцевых черных колонн и полированной латуни. Алексей поднял глаза, криво усмехнулся и потряс телефоном. Он просматривал объявления о недвижимости в Тбилиси, Грузия.

Грузия — расслабленная, безвизовая и русскоязычная бывшая советская республика — уже несколько лет была излюбленным направлением для уехавших в добровольную эмиграцию московских журналистов, художников, писателей, архитекторов, деятелей кино и театра. Внезапно (в первые дни войны все происходило внезапно, резкими провалами вниз) Тбилиси перестал быть просто выбором стиля жизни, превратившись в Ноев ковчег, спасающий от темной волны политических репрессий. Однако Тбилиси уже был переполнен бегущими россиянами, и недовольство местных жителей росло. Моя знакомая галеристка Майя Кононенко, прожившая там три года, предупреждала, что местные быстро начинают испытывать неприязнь — особенно грузинская интеллигенция. «Они