Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

денежный или хлебный оброк (аренду), не всегда готовы были отбывать за подмогу «изделье» (барщину) и далеко не все исполняли обещание «жить тихо и смирно, корчмы не держать и никаким воровством не воровать». В старину слово «воровство» было отличаемо от слова «кража»; «воровство» – это измена, крайняя недобросовестность, нарушение общественного и государственного порядка.

Крестьяне всюду жили на чужих землях, церковных, служилых или государевых (дворцовых и черных, т. е. государственных); «та земля Божья да государева», говорили крестьяне черных земель «а роспаши и ржи наши». Таким образом, крестьянин XVI в. был безземельным арендатором, вольным и перехожим; его свобода выражалась в крестьянском выходе, или отказе, т. е. в праве покинуть один участок и перейти на другой, от одного землевладельца к другому, с которым он заключал новую порядную. Эти порядные предъявлялись в съезжей избе в городе для записи «в крепостные книги крестьянских порядных, житейских или ссудных записей». Вот древнейшая из дошедших до нас порядных: «По милости Божии, святого Николы Чюдотворца Вежитцкого монастыря, а се порядились у игумена Феодосия, яже о Христе, и с братьею, крестьянин Федор, Конанов сын, с братьею на старую свою деревню, на обжу земли с четвертью. А давати ему с той дерезни оброку в дом Святого Николы Чюдотворца: хлеба, ржи и овса 5 коробей, в новую меру, из году в год; и из леса пятой сноп, а из Заозерья шестой сноп; а денежная дань по книгам давати; а тиуньски и ключничи пошлины и посельничи давати по старине, как иные крестьяне дают; и иные всякие розрубы давати по грамоте по волостной; а на дело крестьянское ходити, как и прочий крестьяне ходят. Дана порядная лета 7064 году (1556)».

Ссуда, или подмога записывалась в кабальной грамоте, которая называлась заемной или подможной кабалой (вексель). В монастырских хозяйствах велись иногда особые книги для записи выданной крестьянам подмоги: «…архимариту з братиею взяти на мне Иванке хлебная и денежная подмога по монастырским росходным подможным книгам».

Заемная кабала И.И. Филатова, данная В.И. Зюзину за взятые взаймы деньги с условием о просрочке, 1642 г. (из собрания Н.П. Румянцева)

Образчик кабалы, или векселя 1522 г.: «Се яз Микита Шарап Семенов сын Гаврилова с своими детми, с Иваном да с Мятою, заняли есмя у Троицкаго у Махрищского монастыря у казначея у Осафа монастырских денег казенных сорок рублев денег московских ходячих от Петрова заговенья до Рождества Христова, а рост наш ему дати по розчету, как идет в людех, на пять шестой; а поляжет сребро по сроце, и нам ему дати рост по томуж розчету; а в сребре есмя и в росту все три – один человек: кой нас в лицах, на том сребро и рост».

Вспоминает он затем, как понемногу наладилось его хозяйство, как он стал увеличивать запашку и усиленно называть со стороны крестьян, не брезгая и «сошлыми», т. е. беглыми, как его обстоятельства наконец поправились. И кажется ему, что как ни тяжело ему было в первое время его службы в этом краю, но все же тогда было много легче. В последние годы все труднее и труднее становится ему улаживать дела с крестьянами: то и дело приходят отказчики от соседних крупных вотчинников и сманивают у Тиманова лучших работников. А бывают и такие вотчинники, что вывозят крестьян «за себя силно (т. е. насильно), не по сроку, без отказу и беспошлинно». Да и сами крестьяне, пользуясь некоторым замирением «дикого поля» (южных степей) «горазды бежать», «бредут розно» (разбегаются). Благодаря опричнине, сопровождавшейся массовым перемещением вотчинников и помещиков из одних владений в другие, споры из-за крестьян беглых и старожильцев сильно запутались. К тому же льготы, даваемые монастырям по тарханным грамотам в платеже дани и в административно-судебном отношении, побуждали крестьян переходить в монастырские вотчины, и, по словам духовного собора 1584 г., «от того великая тощета воинским людем прииде». Необходимость найти рабочие руки заставляла монастырские власти или крупного землевладельца посылать особо доверенных лиц – отказчиков – для своза крестьян от соседних мелких помещиков на свои земли, причем долги крестьян уплачивались и крестьяне привлекались льготами и ссудами в большем размере, чем в каком они могли получить их у среднего или тем более у мелкого вотчинника.

Вдруг его охватило тревожное чувство: как раз на днях ему говорили о появлении по соседству отказчика из богатого монастыря, находившегося в уезде. «Как бы не вывез кого из моих пашенных, – подумал он, – близок и Юрьев день» (26 ноября).

Мучимый этими опасениями, Тиманов ворочается с боку на бок и не может успокоиться: от крестьянской работы зависит его служба государю, за которую строго взыскивают; его домашнее благополучие, жизнь его семьи, его детей, его рода зависят от его уменья справиться с надвигающимися затруднениями. Все это глубоко его волнует, а вой бури еще более усиливает его тяжелое настроение. Только под утро Тиманов засыпает тяжелым и тревожным сном.

На рассвете буря стихла. Дождь, который лил всю ночь, прекратился. Настало холодное ноябрьское утро. Деревня[127], мысль о которой не давала спать Тиманову, перед нами. Картина знакомит нас с теми пашенными, которые так его тревожат, и с той обстановкой, в которой они живут. Погода стоит сырая и ветреная: низко стелется дым из избы; повсюду лужи воды и грязь. Во мгле наступающего дня слабо вырисовывается в глубине картины усадьба Тиманова и храм Знамения Честнаго Креста древян. По остаткам соломы на дороге видно, что на днях только крестьяне обложили соломой избы и подновили крыши: деревня приготовилась встретить зиму.

В крайней избе справа живет пашенный Тиманова Дмитрейко Торчилов. Это крайне непоседливый крестьянин. Он попал сюда издалека, из-под Великого Новгорода, после продолжительных скитаний. Сначала он жил у дворцовых крестьян и, «живучи» у них, «женился у гулящаго человека Лозорка на дочери ево девки Матренки и, женясь, он Дмитрейко жил в вотчине Преображения Спасова (в Старорусском уезде), у медника, спасского ж крестьянина… добровольно (т. е. не давая на себя никаких срочных письменных обязательств, кабал) годы с четыре, а живучи кормился работою своею, сыромятным мастерством». После того он с семьей побывал в разных местах, нигде не засиживаясь подолгу. Когда по случаю Казанского похода указано было набрать ратных людей с трех дворов по человеку, с белых (не тяглых) дворов и с тяглых – с пяти дворов по человеку, под Казань попал и Дмитрейко в качестве хорошего ремесленника. Так он очутился в Поволжском краю, а через несколько лет скитаний мы видим его уже в той деревне, которая изображена на нашей картине.

Ипатьевский монастырь с башнями, стенами и храмами постройки XVII в. С дореволюционной гравюры

Прожил Дмитрейко здесь только год,