Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

деньги писалась особая заемная кабала. Кто брал взаймы деньги, или серебро, назывался серебреником и при выходе должен был уплатить серебро и рост; большею частью он не в состоянии был выплатить свой долг. Крестьянин, несмотря на долг, имел право уйти, но владелец предъявлял иск об уплате ссуды. Если должник с правежа (битье палками по икрам) не платил по обязательству, то отдавался кредитору «до искупу головою», т. е. заживать свой долг по расчету 5 рублей за годовую работу мужчины и 2 руб. 50 коп. за работу женщины. Таким образом, будучи свободным «юридически», крестьянин в XVI ст. фактически был большею частью прикреплен или к земле, в качестве старожильца, или к лицу, в качестве неоплатного должника.

Тиманов возмущен подобного рода возражениями: и так ему тяжело вести свое маленькое хозяйство, от которого его то и дело отрывают в самое горячее летнее время для поместной службы против степных врагов; он раздавал крестьянам в подмогу и в ссуду деньги и хлеб «да и тягли многие (казенные платежи) во много лет, измогаясь (изнемогая) и займуя за тех своих крестьян платил»; он сам впал в долги, а теперь ему ставят препятствия в получении обратно своего «иста» (капитала). «Не отпущу, – кричит он, – рыжа кобыла и все ево животы и статки, что он нажил на мою подмогу, мои по сей рядной записи, а ссуду мне отдать однолично (непременно), а буде сойдет от меня прочь, буду искать головы его до искупу!»

«Тягло», или «тягль» – совокупность денежных платежей и натуральных повинностей, падавших на городское и сельское тяглое население. Тягло собственно падало не на крестьянина, а на тяглую землю, кто бы ею ни владел, и только с того момента, когда приступали к ее обработке. В XV в. боярин, купивший у крестьянского общества тяглую землю, должен был с нее тянуть тягло наравне с крестьянами, не становясь крестьянином; в XVII в. обнаружились привилегии служилых людей, владельцев даже низших разрядов (воротники, пушкари, корабельные вожи – лоцмана), дворы которых стали белыми, т. е. свободными от тягла, «потому что они служилые люди, а не тяглые и не черной слободы».

Работа на помещика, или «боярское дело», «изделье», работа «на государя» была платою за подмогу или заменяла уплату роста за ссуду.

Эти слова заставили Дмитрейка вздрогнуть: а что как Тиманов пошлет своего доверенного холопа Иванка Михайлова к князю-воеводе, и тот на суде заявит жалобу: «Занял, господине, он у государя моего, у Тиманова, три рубли денег серебра в кабалу, до тех мест денег не платил. А се, господине, кабала пред тобою». И спросит судья Дмитрейку: «Деньги тебе заплатить мочно ль? А порука и перевод (т. е. перевод долга на другое лицо) по тебе в деньгех есть ли? И яз тебе дам срок». Дмитрейко принужден будет ответить: «Денег, господине, и перевода по мне в деньгех нет». И скажет тогда судья: «Выдать ответчика Дмитрейка Торчилова ищее Иванку Михайлову, человеку Тиманова, в его иску в трех рублех по кабале с росты до искупу головою».

Пашущий крестьянин. Миниатюра из Жития Сергия Радонежского. Конец XVI в.

Однако, очнувшись от своих мрачных мыслей, Дмитрейко замечает, что дело еще не проиграно. Угроза судебным иском была со стороны Тиманова лишь искусным приемом для устрашения отказчика. Но Губарев – человек не робкого десятка и знает хорошо свое дело. Он опять возражает, что Дмитрейко – человек вольный, крепости на себя не давал, живет у Тиманова всего год, не «застарел», что Покровскому монастырю «по государевой жалованной грамоте» дано право вывозить крестьян со стороны, лишь бы не старожильцев и не из государевых дворцовых и черных волостей; отказ заявлен в срок, указанный царским Судебником, а что касается долга Дмитрейка по кабале, то, пожалуй, монастырь переведет его на себя и заплатит деньги теперь же, но задерживать Дмитрейку Тиманов не имеет права. При этом Губарев внушительно говорит ему, что в царской грамоте на имя игумена Паисия с братией сказано: «А через сию мою грамоту кто их чим изобидит, или что у них возмет, быти от меня в казни (в смысле наказания)».

Во время этого спора крестьяне о чем-то горячо толкуют; очевидно, то, что совершается на их глазах, их глубоко волнует. Это односельчане Дмитрейки, старожильцы, на которых теперь должна пасть уплата Дмитрейкиной доли тягла по круговой поруке, ибо казна берет дань и другие сборы с волости посошно. Те из них, которые стоят у избы справа, особенно горячатся; один из них кричит: «Буде Дмитрейко в пусте деревню покинет, а жилца доброго платежного в свое место не посадит[130], ино на нас порутчиках государева пеня». Своз Дмитрейки затронет их и с другой стороны: год тому назад, принимая Дмитрейку «жилцом», т. е. заместителем сбежавшего тяглеца, они поручились за Дмитрейку. Вспомнив это, другой подхватывает: «А который нас порутчиков будет в лицех, на том и порука и крестьянство и подможной хлеб и денги». Таким образом, им приходилось за него и платить Тиманову и работать на него. Третий напоминает, что им всем придется еще заплатить «заставу», т. е. неустойку, рублей 5, т. е. почти 200 рублей. Вот почему они хотят задержать Дмитрейку; один из крестьян даже схватил лошадь Дмитрейки под уздцы, готовый по первому слову Тиманова пустить в ход силу.

Не все, однако, крестьяне относятся с одинаковым чувством к разыгрывающейся драме. Налево стоят три крестьянина. Один из них, старик Лучка Харитонов, на заднем плане; это старожил, поселившийся у Тиманова, еще когда тот впервые заводил здесь свое хозяйство «на сыром корню»; на этой работе он состарился и о выходе думать не мог; в качестве старожила он был крепок земле. Другой, помоложе, Ивашка Мартемьянов, стоит на первом плане, боком; в его более свободной и смелой позе и несколько задорном выражении лица ясно проглядывает мысль: то ли дело сбежать ночью, в дальние края, в Дикое поле, в казаки – и поминай как звали. И, надо думать, он исполнит свое намерение.

Несколько поодаль Федька-бобыль; он «невзгодник» (неудачник); вследствие крайней бедности и слабосилия он «отбыл пашни», занимается бортничеством и довольно равнодушно относится к свозу Дмитрейки.

Дикое поле (как уже говорили выше) – обширные пространства невозделанного степного чернозема по Верхней Оке, Верхнему Дону и по обе стороны Средней Волги. Этот чернозем с укреплением южных границ и со времени покорения царств Казанского и Астраханского привлекал крестьян, которые стали убегать туда с верхневолжского суглинка. Московское правительство, видя запустение центральных частей государства, приняло меры против побегов и своза крестьян. Случалось, что служилый человек брал отпуск в военное время, чтобы побывать дома и переловить бежавших дворовых и крестьян;