Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

что пионер вряд ли осознавал, что вследствие его конкурентной борьбы за природные богатства может возникнуть какая-либо опасность для равноправия. Он считал, что демократия — это некоторым образом итог деятельности наших политических институтов, и не понимал, что она в первую очередь являлась результатом наличия свободных земель и огромных возможностей, возникавших перед ним. Время от времени, даже в ходе первых обсуждений вопроса о государственных землях, государственные деятели высказывали ту мысль, что американская демократия основывается на изобилии незанятых территорий.

Это раннее признание влияния земельного изобилия на формирование экономических условий американской демократии имеет особое значение сегодня ввиду практически полного исчерпания запасов дешевых государственных земель, пригодных для возделывания и доступных бедным людям, и одновременным развитием профсоюзов, имеющих целью поддержание достаточного уровня заработной платы.

Совершенно определенно, что демократические движения черпали силу в основном в регионах, где обитали пионеры. «Наши правительства чересчур склонны к демократии, — писал Р. Изард из Южной Каролины Т. Джефферсону в 1785 г. — Ремесленник считает, что ему надо пройти период ученичества, чтобы стать мастером в своем деле. Но наши выходцы из внутренних районов придерживаются того мнения, что политиком можно родиться, точно так же как поэтом».

Революционные идеи, конечно, придали значительный импульс демократии, и практически в каждой колонии произошли две революции — одна во имя независимости и другая — ради свержения контроля со стороны аристократии. Но в долгосрочном плане эффективной силой, стоявшей за американской демократией, являлось наличие практически свободных земель, куда люди могли бежать, спасаясь от угнетения или неравенства, от которых они страдали в прежних местах своего жительства. Эта возможность заставляла прибрежные штаты либерализовать избирательное право и препятствовала формированию господствующего класса, будь он основан на собственности или на обычаях. Среди пионеров каждый имел столько же прав, сколько и его сосед. У первых поселенцев были одинаковые шансы; условия были простые и свободные. Экономическое равноправие порождало и политическое. На Западе преобладала оптимистическая и бодрая вера в ценности простых людей, благочестивая вера в человека. Демократия стала для пионера почти религией. Со страстной преданностью он следовал идее, согласно которой в условиях свободы он строит новое общество, основанное на самоуправлении и направленное во благо обыкновенного человека.

И тем не менее, даже провозглашая доктрину демократии, поселенец проявлял смутное опасение, что его время уходит, что равноправие может исчезнуть, что он может остаться в стороне от восходящего движения общества Запада. Это заставляло пионера с лихорадочной быстротой стремиться к приобретению преимуществ, как будто он не вполне верил в свою мечту. «Перед ними простирается почти безграничный континент, — писал А. де Токвиль в те дни, когда демократия первых поселенцев переживала период своего триумфа при Э. Джексоне, — а они спешат так, словно боятся прийти слишком поздно и не найти места себе»[77].

Еще при жизни Джексона лидеры профсоюзов и склонные к теоретизированию мыслители требовали принятия законодательства, вводящего ограничения на площадь земельного участка, который мог бы приобрести один человек, и предоставляющего бесплатно землю для ведения фермерского хозяйства. Токвиль увидел признаки перемен. «Рабочий и хозяин общаются часто, но между ними не устанавливаются никакие подлинные взаимоотношения. Говоря в целом, промышленная аристократия, набирающая силу на наших глазах, — одна из самых жестоких аристократий, когда-либо появляющихся на земле, однако в то же самое время ее власть весьма ограниченна и не столь опасна. Тем не менее именно в эту сторону друзья демократии должны постоянно обращать свои настороженные взоры, ибо если устойчивым привилегиям и власти аристократии когда-либо вновь суждено подчинить себе мир, то можно предсказать, что войдут они через эту дверь»[78]. Но оздоровительное влияние свободных пространств Запада было предназначено судьбой для улучшения положения рабочих, порождения новых надежд и новой веры в демократию пионеров и возможности отложить решение этой проблемы.

По мере того как колонисты продвигались в новые районы, размеры которых затмили старые секции, демократия первых поселенцев сама начала претерпевать изменения, как в своей структуре, так и в процессах экспансии. С окончанием Гражданской войны, когда поселения с небывалым напором распространялись за р. Миссисипи, роль колонистов, осваивавших территории, начали играть железные дороги. Их земельные участки, полученные от правительства и составлявшие в целом к 1871 г. площадь в 5 раз больше, чем весь штат Пенсильвания, нуждались в покупателях, и таким образом железные дороги проложили путь пионерам.

Закон о гомстедах поднял волну переселенцев еще выше. Усовершенствованное фермерское машинное оборудование дало возможность этим людям смело отправиться в прерии и эффективно обрабатывать там целинные земли на фермах таких размеров, по сравнению с которыми ранее возделанные жителями глухих районов участки на лесных вырубках казались маленькими огородиками. Эти условия, глубочайшим образом изменившие идеалы пионеров, привели к двум последствиям. Во-первых, для новой формы колонизации потребовалось возросшее использование капиталов; а быстрота образования поселков, скорость развития общества, заставляла поселенцев все с большей охотой брать банковские кредиты, чтобы вести дела на новом Западе. Это сделало пионера более зависимым от экономических сил Востока. Во-вторых, фермер, как никогда раньше, стал зависеть от транспортных компаний. В этом спекулятивном движении железнодорожные компании обнаружили, что они поспешили и забежали слишком далеко, что доходы по выпущенным ими акциям не оправдывались как инвестиции. Железные дороги вошли в столкновение с пионерами по вопросам тарифов и дискриминации. Возникли движения гринбекеров и грейнджеров, которые стали призывать правительство предотвратить то, что первый поселенец считал посягательством на его демократию.

По мере того как житель Запада начинал сталкиваться с проблемой огромности пространств в тех районах, которые он оккупировал; по мере того как он начинал приспосабливать свою жизнь к современным силам капитала и сложным производственным процессам; по мере того как он начинал понимать, что, куда бы он ни отправился, его успех будет зависеть в целом от вопросов кредита, денег, транспортировки и сбыта, поселенец искал выход в законодательстве. Он стал утрачивать свой примитивный индивидуалистский подход, правительство начало меньше походить на необходимое зло и больше — на инструмент для увековечивания его демократических идеалов. Короче говоря, оборонительная тактика пионера-демократа стала перемещаться от свободной земли к законодательству, от идеала индивидуализма к идеалу общественного контроля через регулирование посредством закона. Поселенец не выступал за радикальную реконструкцию общества путем социалистической революции; даже его альянсы с организованным рабочим движением, развивавшимся параллельно с организованным капиталом на Востоке, были лишены энтузиазма. Но его начинало тревожить будущее свободного демократического идеала. Нет необходимости обсуждать здесь мудрость его законодательства. Основное здесь состоит в том, что концепция поселенца о праве государства контролировать социальный процесс претерпела изменения. Он подходил к тому, чтобы считать законодательство инструментом общественного