Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

Таким образом, я вкратце обрисовал основные фазы развития демократии Запада в различных районах, которые она завоевывала. Происходило постоянное развитие промышленного идеала и постепенное усиление общественной тенденции в этом движении демократии Запада последнего времени. В то время как индивидуализм фронтира, столь очевидный на ранних этапах наступления на Запад, был сохранен в качестве идеала, все большее число этих индивидуумов, которые боролись друг с другом, осваивая все более и более обширные территории и сталкиваясь со все возрастающими трудными проблемами, сочли необходимым объединяться под руководством сильнейших. Этим объясняется появление выдающихся капитанов индустрии, гений которых сконцентрировал капитал для контроля фундаментальных ресурсов страны. Если теперь, суммируя вышеизложенное, мы попытаемся выделить из влияний, которые способствовали созданию демократии Запада, факторы, составляющие итог этого движения, то должны будем упомянуть, по крайней мере, следующее:

Наиболее важным было то, что пространства свободных земель постоянно находились на западной границе заселенных районов Соединенных Штатов. Когда бы социальные условия ни приобретали на Востоке тенденцию к кристаллизации, когда бы капитал ни приобретал тенденцию к тому, чтобы оказывать давление на рабочих или добиваться политических ограничений, чтобы сдерживать свободу масс, — во всех этих случаях можно было убежать на вольный фронтир. Эти свободные земли способствовали развитию индивидуализма, экономического равенства, свободы для улучшения своего места в жизни, демократии. Люди могли не соглашаться с низкими зарплатами и постоянным положением социальной подчиненности, когда эта земля обетованная свободы и равноправия была вполне доступна. Кто продолжал бы мириться с положениями угнетающего законодательства, когда ценой небольших усилий можно было перебраться в другие края и стать там участником создания свободных городов и свободных штатов в соответствии со своими идеалами? Одним словом, свободные земли означали свободные возможности. Их существование стало отличием американской демократии от тех демократий, которые ей предшествовали, потому что в то время как на Востоке она приняла форму высоко специализированного и сложноустроенного промышленного общества, на Западе демократия соприкасалась с примитивными условиями; действие и противодействие этих двух сил сформировало нашу историю.

Далее, эти свободные земли и эта сокровищница промышленных ресурсов были рассредоточены на столь огромных пространствах, что они потребовали от демократии увеличения всеохватности целей и полномочий для их осуществления. Контраст между демократией Запада и демократией всех других времен состоит в величии задач, выполнением которых она занялась, и в ее громадных достижениях в деле контроля над природой и политикой. Было бы трудно переоценить важность этого опыта для демократии. Еще никогда во всемирной истории демократия не существовала на столь громадных пространствах и не вела дело в целом с таким успехом, с такой всеохватностью планов и с таким мастерством владения средствами их осуществления. Короче говоря, на Западе США демократия научилась решать проблему крупномасштабности. Старые исторические демократии были всего лишь маленькими государствами с примитивными экономическими условиями.

Но сама по себе задача работы с огромными ресурсами, на огромных пространствах, в условиях свободной конкуренции, поставленная Западом, привела к появлению тех капитанов индустрии, успех которых в консолидации экономической мощи теперь ставит вопрос о том, сможет ли выжить демократия в таких условиях. Ибо лидеры Запада, старого военного типа, такие как Джордж Роджерс Кларк, Эндрю Джексон и Уильям Генри Гаррисон, были сменены лидерами промышленности, подобными Джеймсу Дж. Хиллу, Джону Д. Рокфеллеру и Эндрю Карнеги.

Императивный вопрос, таким образом, состоит в том, какие идеалы этого демократического опыта Запада сохраняются и приобрели ли они достаточный импульс силы, чтобы поддерживать себя в условиях, столь радикально изменившихся по сравнению с временем их возникновения? Другими словами, становится уместным вопрос, поставленный в начале обсуждения. Развивается ли на самом деле в формах американской демократии такая концентрация экономической и социальной мощи в руках сравнительно небольшого числа людей, которая может превратить политическую демократию из реальности в видимость? Свободных земель больше нет. Материальные источники, дававшие жизнь демократии Запада, исчезают. В наши дни влияние Запада на демократию мы должны искать в сфере духа, в области идеалов и законодательства.

Демократия Запада с момента своего зарождения была идеалистической. Самим фактом своего существования дикие местности привлекали людей как беспристрастный чистый лист, на котором нужно было написать новую главу истории борьбы человека за высший тип общества. Дикие местности Запада от Аллеганских гор до Тихого океана представляли собой самый богатый бесплатный подарок, который когда-либо доставался цивилизованному человеку. Крестьянину и ремесленнику Старого Света, скованному цепями общественного класса, столь же старыми, как обычаи, и столь же неизбежными, как судьба, Запад предлагал свободную жизнь и большее материальное благосостояние среди природных богатств, для освоения которых требовалось много усилий и которые взамен давали шанс неограниченного подъема по шкале социальной мобильности. «Каждому человеку он дарил то, что тот хотел». Подобная возможность никогда более не сможет появиться у рода человеческого. Она была совершенно уникальной, и все эти события все еще так близки нам, составляют столь большую часть наших жизней, что мы не в силах даже осознать их значение полностью. Существование этой страны возможностей делало Америку целью идеалистов со времен отцов-пилигримов. При всем материализме передвижений пионеров, всегда совершенно явно присутствует эта идеалистическая концепция свободных земель как возможности создания нового образа жизни. Ее выразил Р. Киплинг в «Песне англичан» (“Song of the English”):

Мы так жадно мечтали! Из городов, задыхающихся от людей,

Нас, изжаждавшихся, звал горизонт, обещая сотни путей.

Мы видели их, мы слышали их, пути на краю земли,

И вела нас Сила превыше земных, и иначе мы не могли.

Как олень убегает от стада прочь, не разбирая пути,

Уходили мы, веря, как дети, в то, что сумеем дойти.

Убывала еда, убегала вода, но жизнь убивала быстрей,

Мы ложились, и нас баюкала смерть, как баюкает ночь детей.

Здесь мы лежим: в барханах, в степях, в болотах среди гнилья,

Чтоб дорогу нашли по костям сыновья, как по вехам, шли сыновья!

По костям, как по вехам! Поля Земли удобрили мы для вас,

И взойдет посев, и настанет час — и настанет цветенья час![73]

Таково было видение, заставляющее припомнить Роджера Уильямса — эту «пророческую душу, обольщенную правдой, освобожденного от телесной оболочки», который «не в силах идти на соглашения со своим окружением» и вынужден уйти в дикие местности. «О, как прекрасна, — писал Уильям Пенн из своего лесного убежища, — тишина этих мест, не знающих бед и затруднений несчастной Европы». И здесь он разработал, по его словам,