Руководители аппарата горнозаводской власти Урала в 20-е – 50-е гг. XVIII в. - Светлана Ивановна Цеменкова

его от службы. Внешне сугубо личная просьба могла уместиться на полстраницы, но содержание текста неспроста такое обширное. Для С. К. Неелова важно было сообщить генералу об «истинном лице» его коллег-тобольчан (в основном, почему они плетут заговоры против него, С. К. Неелова) и очень убедительно доказать, что он покидает должность именно по состоянию здоровья. Действительно, здоровье, если судить по содержанию письма, было совсем никудышное. Но что примечательно, прошло три года, генерала В. И. Геннина сменил генерал В. Н. Татищев и вновь Степан Козьмич пожелает трудиться. И будет работать еще четверть века, пока не скончается фактически на рабочем месте. Позднее ссылки на худое здоровье будут повторяться еще не раз, причем всегда в моменты привлечении его к следствию по делам давно минувших дней[167].

Что такого особого написал С. К. Неелов в прошении Билиму Ивановичу? Содержание документа любопытно, его автор – опытный подьячий, искушенный в интригах, и уже только поэтому на некоторых сюжетах содержания стоит задержать внимание – документ этот как отпечаток личности адресата. Доношение можно разделить на две части. В первой Степан Козьмич жалуется на здоровье: трудился «денно и ношно», «что едва малой покой имети мог, а с 1728 году стал быть беспамятен». Указывал, что еще в 1728 г. просил отставку, но решения на его просьбу не последовало. А сейчас же стал он совсем слаб, «едва ходить могу и правою рукою мало владею, тако ж и правым ухом оглох, глазами не довижу, головою болен и шум бывает всегда и памяти немало не имею, а паче всего нынешним годом учинилось, что находит на меня временем затмение такое, что близ четверти часа едва могу признать, де и в каком месте есмь». Не стесняясь, указал даже на то, что в 1731 г. при отправке каравана забыл подписать сводную ведомость, за что получил штраф и два месяца оставался без жалованья.

Вторая часть доношения посвящена описанию нападок, которые С. К. Неелов «терпел» от своих коллег-тобольчан. В основном его беспокоил непростой и желчный Федор Ермолаевич Неклюдов. Степан Козьмич жаловался, что обиды и наветы «кои здесь имелись надо мною от некоторых пакостников причины», доставляют ему такое сильное беспокойство, «от которых и твердому человеку можно придти в беспамятство и ума во наступление». Про Ф. Е. Неклюдова же образно добавлял, что тот как «свинья, егда выпущена бывает в огород, тут не безбедно овощам бывает, так и злой человек, когда допущен будет к делу, не может быть без пакостей». Продолжая «живописать» пакостность Ф. Е. Неклюдова, С. К. Неелов так характеризует его склонность к интригам: «…всегда вымышляя делает зло и тем тщится добрых людей уязвлять, как такую язву принужден был и я от злакозненного змия, но подобного Неклюдова яду притерпеть, которой еще старанием моим допущен к и делу». Видимо, к 1731 г. конфликты между ними накопились немалые, поскольку далее Степан Козьмич указывает на тот факт, что Ф. Е. Неклюдов его «оклеветал таким злым делом, которым я и слыхивал мало»: якобы он, С. К. Неелов, избил в своей конторе сына Федора Ермолаевича. На самом же деле, горячо заверял автор доношения, отец сам избивает сына «и на меня в том клеветать научает сильно»[168].

Далее, после философских отступлений в пользу рассуждения о природе добра и зла, Степан Козьмич печально заключает, что, получив от бывших друзей немало несправедливых обид и «на них немалой злобы не имею», «да и Неклюдова простил, а упоминаю не в память злобия, токмо объявляю о своем несчастии, кокого я вовсю свою жизнь еще не видел, и впредь, сохрани Божие, от таких пакостников» [169].

В конце доношения Степан Козьмич еще раз заверил генерала, что составил письмо не по злобе или желанию кому-либо навредить, а исключительно только для того, чтобы показать, как тяжело ему сейчас служить и что пора на покой. Тем более были достойные люди, готовые его должности заменить.

Каковы основные причины для такого содержательного и пространного доношения? Можно лишь осторожно предполагать. Возможно, что после суда над И. Г. Замощиковым, над С. К. Нееловым сгустились тучи и он попытался убедить В. И. Геннина в своей порядочности. Возможно, превентивно указывал на то, что прежние сослуживцы в любой момент могут написать на него навет или даже донос (конечно же исключительно по своей злобе) и тем самым пытался заранее смягчить удар…

Что примечательно, генерал не обратил ни малейшего внимание на описание бед С. К. Неелова. Он, следуя пунктам законодательства об увольнении от службы, приказал медику И. Спинцелю, главе Обер-бергамта А. Ф. Томилову, а также секретарю и протоколисту Канцелярии дать заключение о дееспособности, просителя. Все солидарно заключили: несомненно, слаб здоровьем, от службы пора освободить, отпустить на покой.

Три года С. К. Неелов отдыхал и крепил здоровье. Но в октябре 1734 г. в Екатеринбурге обосновался В. Н. Татищев – именно он 13 лет назад взял Степана Козьмича на службу. К нему и обратился С. Неелов, и вновь В. Н. Татищев принял его на службу. В декабре 1734 г. назначил в Кунгур, в Пермскую контору судных и земских дел главным судьей. Не прошло и трех месяцев, как В. Н. Татищеву пришло требование из Тобольска прислать С. К. Неелова к следствию по делам 1715–1717 гг. – времени, когда он был канцеляристом в губернском правлении, ведал документами по винным откупам. Хотя многие книги были увезены с губернатором М. П. Гагариным, следствие продолжалось, и к 1734 г. выяснилось, что в 1717 г. с откупщиков не было взыскано 1112 руб.[170] Огромная сумма по тем временам сумма. Отметим, законы требовали «доимки, кто запустил, взыскивать на секретарях и других приказных людях, кои в тех годах у тех дел были». Хоромное и прочее строение, хлеб, скот, все имущество С. К. Неелова должны были быть описаны и опечатаны.

Вот и вызвали С. К. Неелова из Кунгура в Екатеринбург, чтоб «под караулом» сопроводить его в Тобольск. Несомненно, напуганный, он написал 15 апреля 1735 г. прошение на имя В. Н. Татищева, в котором заключал, что ехать ему никак невозможно, поскольку он болеет и надежды на выздоровление пока нет («не чая получить хотя малую ослабу»), потому что лекарства не помогают и «день ото дня всегда хуже стоя и из двора едва когда могу выйти и то на краткое время и чрез силу, а в доме редко из постели бываю и за тем у дела быть мне не которому образу невозможно, разве токмо без временно умереть». Все та же образность и стремление быть максимально убедительным. А