Руководители аппарата горнозаводской власти Урала в 20-е – 50-е гг. XVIII в. - Светлана Ивановна Цеменкова

В. Н. Татищев принял крайне неприглядное решение: не разобравшись в сути проблемы, посчитал, что во всех канцелярских «непорядках» виноват сам Ф. М. Лодыгин. Честный и исполнительный, он попытался доказать обратное. Настырность Ф. М. Лодыгина вконец оскорбила генерала, и он 4 марта 1736 г. распорядился: «за неисправность ево Лодыгина в канцелярских делах, бив плетьми, написать в копиисты и за прошлый 1735 год выданное ему жалованье на нем назначено доправить»[173].

Через десять дней казначей Пермского горного начальства констатировал: Ф. Лодыгин объявил, что денег у него сейчас нет, но он еще «не убог», заплатит, когда заработает. Ответом стало решение – описать «пожитки», что и было сделано.

Сохранилась опись имущества Ф. Лодыгина. Ее содержание демонстрирует тот факт, что Ф. Лодыгин был не бедным, а главное, читающим и образованным человеком. Все, что он имел, видимо, перешло к нему от отца и брата, частично, возможно, от жены.

Жил он в двух белых черницах, была черная изба, стайка для лошади и коровы, погреб, баня. В комнате «четыре образа», многое количество книг – от Евангелия до певческих, житие Марии Магдалины, труды по математике, латыни, истории, риторике, комедия «Как Господь Бог во Ад сходил», травники, «О человеческом нраве», выписки из разных книг. Естественно – все артикулы и регламенты. А вот собственно «пожитки» скромны, но была стеклянная и хрустальная посуда. При этом была у него жена: документы сохранили ее имя – Марья Яковлевна.

Найти достойную замену на должность протоколиста оказалось крайне сложно. Пробовали привлечь к делу старого отставного подьячего Андрея Ежова, оказалось – «ни коим образом невозможно», Лев Костромин «болен и дряхл», из Кунгура выехать не в состоянии. В. Н. Татищев тем временем уехал «в поход на башкирцев», до приезда решать вопрос без него было нельзя. Только 19 августа 1736 г. В. Н. Татищев «с товарищи» вернулись к кадровой проблеме, определили – протоколист Ф. М. Лодыгин, «кроме учиненных ево продерзостей, за которые уже довольно наказан», способный работник, поэтому Пермской конторе предоставили право «рассмотри искусство Лодыгина и Ежова» решить, кого определить протоколистом.

Руководствуясь предоставленным правом, Ф. М. Лодыгина определили в Пермскую судных и земских дел контору протоколистом. В 1738 г. он трудился канцеляристом в екатеринбургской Канцелярии. В мае 1739 г. был направлен на Красноярские заводы, где был распределен к исполнению обязанностей должности секретаря канцелярии в составе нового горного начальства. Здесь он вновь «невежливо» пообщался с вышестоящим начальством – на этот раз, с бергмейстером Н. Г. Клеопиным.

Случились следующие события. Их необходимо рассмотреть по дням. 14 мая 1741 г. Н. Г. Клеопин допрашивал провинившегося каторжника, осужденного к вечной ссылке за неправые доносы. Тот, выкручиваясь, сказал, что Ф. М. Лодыгин вершит «плутни, состоящие во взятках подозрительных со ссыльными». Н. Г. Клеопин поверил каторжнику, приказал Ф. М. Лодыгина, «пока о том исследуется, держать скованно под крепким караулом». Его, честного человека, возмутило такое отношение. Бергмейстер 15 мая появился в конторе и заявил Ф. М. Лодыгину, что он был «скован за сообщение его с ворами». Услышав это, Федот Меркурьевич начал «необычайно, яко зверски дыхать», «с великою невежественною злобою» кричать о том, что он ни в каких винах не состоит. Кричал так громко, что «через две или три хоромины можно [было] слышать». Немного успокоившись, Ф. М. Лодыгин заявил, что, в свою очередь, имеет подозрение на Н. Клеопина, который, по его сведениям, отпускал из-под ареста воров, даже отправлял их, ссыльных, без охраны «за торговым промыслом» в Енисейск. И оперировал указами – так поступать ему нельзя. Привел и иные факты, в итоге объявил протест начальнику, при этом заметил – секретарская должность позволяет ему (как прокурору) о неправых решениях спорить[174].

Н. Г. Клеопин потребовал всем присутствующим в конторе «учинить основательную записку по чистой совести, присяжной должности, не маня и не посягая ни для кого». А сам написал в канцелярию доношение, в котором просил прислать из Екатеринбурга нарочного «кому в том повериться» для следствия о «самозванстве ево, Лодыгина, прокурором», о всем, что «учинено им в бесчеловечной злости». А вот присутствующие, от берггешворена С. Ярцева до сторожа в конторе, 17 человек, по требованию начальника, написали кое-что еще интересное: Ф. М. Лодыгин говорила Н. Г. Клеопину – «кто де ты таков, ведь де ты человек и я человек, нет меня не замай и никак не мучь, поедем де вместе с тобою в генерал-берг-директориум судиться», «я де на тебя и теперь готовлю челобитну и надобно мне оную послать с нарочным в Екатеринбург». Было от чего задуматься бергмейстеру – кого пришлют из Екатеринбурга следователем? Вдруг И. Н. Юдина, давнего соперника и недруга. Этот многое может на допросах каторжан накопать… да и канцеляристы могли многие факты вспомнить. И решил Н. Клеопин (авторы в этом убеждены) идти по иному пути: договориться с Ф. Лодыгиным.

Иначе не случилось следующих событий. 21 мая 1741 г. собрал Н. Г. Клеопин офицеров – Е. М. Арцыбашева, С. И. Ярцева – и сообщил им доношение Ф. М. Лодыгина из трех пунктов от 19 мая. Суть его проста: «испужался», творил все в страхе. 23 мая, во втором доношении в Екатеринбург, Н. Клеопин описал все ярко: «словесное подозрение, что оное показывал от бывшего тогда ему страха, в беспамятстве, быв как безчувственен и в том ныне он, Лодыгин, осмыслился, что учинил неподлежащие подозрения, показал напрасно».

Поэтому в «здешнем начальстве определено – сколько об нем, Лодыгине, чрез немалое время опримечивано, что он весьма пугливой, жаркой и невоздержанной природы человек, за что при таких опримечиванных случая бывал он отговаривай крепким ему подтверждением, чтоб впредь себя от того остерегал и удерживал», вот и вновь пришел «в бесчеловечное беспамятство, или просто сказать, в безумстве пришел и упоминаемые продерзости учинил». Далее еще краше: «в протчем ево, Лодыгина, похвалить можно: 1-е, трезв бывает всегда; 2-е, трудолюбив к канцелярским делам; 3-е, довольно знает приказного поведения и тем здешнее начальство до сего было довольно». Если Канцелярия «за благо рассудить изволит», то и следователя сюда присылать не нужно. Тем более Н. Клеопин «показанные напрасно словесные подозрения ему и порицанием учинил обиду, оное ему по-христианскому закону и по неотступной ево, Лодыгина, слезной просьбе со стороны ево, бергмейстера, оставляются»[175]. Подпись под доношением стояла одна – Н. Г. Клеопина.

Удивительное дело, такого ранее авторы ни в одном следственном деле не встречали: подозреваемого в «плутнях и во взятках» чиновника, который к тому же безмерно «рычал» на начальника, обвинял его в грехах, в документах хвалили, да и личную обиду «по-христианскому