Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

согласен, что в следующих четырех книгах Аполлоний прибавляет новое к науке. «Ибо пятая книга, – говорит он, – в большей части излагает учение о наибольшем и наименьшем; в шестой говорится о сечениях равных и подобных конусов; в седьмой находятся теоремы, изобретенные и определенные с великой умственной мощью, и в восьмой – задачи относительно сечений конуса».

Вот что сделано Аполлонием. Но, к несчастью, Аполлоний при этом употребил выражение хотя и простое, но чреватое спорами и умственными битвами. Аполлоний говорит в третьей книге Конических сечений, что геометрическое место многих линий (например, трех и четырех) осталось неоконченным и что ни Эвклид, ни кто другой не мог пополнить его.

Это замечание Аполлония, в таком виде, без изложения причин или обстоятельств, породивших его, без сомнения неблагосклонно к памяти Эвклида. Но нельзя так дурно объяснять намерение Аполлония, и нам легко будет показать, почему.

На этого великого геометра при его жизни, как всегда на людей, стоящих выше своего века, нападали самым несправедливым и оскорбительным образом посредственные математики, которые не были даже довольно образованы, чтоб понимать его. Обвинение в заимствовании сыпались на него со всех сторон[101]. В первых книгах его сочинения отыскали теоремы, изложение которых было взято из Конических сечений Эвклида. Отсюда, несмотря на различение доказательств, предполагали, что Аполлоний присвоил себе четыре книги Эвклида. Без сомнения, в ответ на это обвинение он считал своей обязанностью показать, что не ограничился перепиской Эвклида, так как в книге Эвклида были неоконченные части, которые он должен был докончить.

Как бы то ни было, Папп, преданный ученик Эвклида, был обижен этой заметкой Аполлония. Это видно из того, как он желает извинить своего учителя. Он говорит сперва, что при состоянии, в каком находилась эта часть науки во времена Эвклида, этот последний и не мог пополнить неоконченных частей своей книги. Папп прибавляет:

«Эвклид в сочинении о Конических сечениях следовал Аристею, писателю, хорошо знавшему этот предмет, и, уважая открытия этого писателя, он не желал ни переиначивать его сочинения, ни превзойти, ни исправлять его; в самом деле, Эвклид был добр, ласков и вежлив ко всем, и в особенности к тем, кто увеличил область математики или кто мог расширить какую-либо часть ее. Не только не был он к ним враждебен, но внимателен, предупредителен, и т. д.»[102].

Очевидно, что Папп, выставляя здесь прекрасные и благородные качества Эвклида, желает дать понять, что они были противоположны качествам Аполлония. Но на чем основывает он свое, более чем строгое по-нашему, суждение, которому легкомысленно следует Монтукля, говоря, что Аполлоний, «завистливый к достоинству других, охотно пользовался случаем их унизить»? Единственно на простой заметке, цель которой Паппом дурно понята? Если бы Папп знал против Аполлония какой-нибудь более важный и обстоятельный факт, он, конечно, не преминул бы привести его. Папп заслуживает в этом случае более сильного порицания, чем то, какому он подвергает Аполлония. В самом деле, помещая в серьезном сочинении обвинение, способное очернить в глазах потомства характер великого человека, непозволительно не основать такого обвинения на несомненных доказательствах. Мы полагаем, что Аполлоний, бывший несомненно выше Эвклида по таланту и сочинениям, не мог быть ниже его по характеру. Сознание своего гения и ничтожное чувство низкой зависти кажутся нам несовместными в одном и том же человеке.

В царствование Птолемея Эвергета и его сына Птолемея Филопатора науки и искусства, поощряемые и поддерживаемые щедростью просвещенного правительства, блистательно развивались в Египте. Ученым александрийского музея поручалось от времени до времени посещать главнейшие города Малой Азии и Греции, чтобы отыскивать художественные и ученые редкости и книги. Александрийская библиотека в это время значительно увеличилась по числу книг и оригинальных рукописей, купленных за дорогую сумму. Без сомнения, Аполлоний, принадлежавший к ученым музея, отправлялся по поручениям вместе с астрономом Эратосфеном и грамматиком Аристофаном и в разных городах посещал книгохранилища, астрономические обсерватории, живописные и скульптурные галереи, знаменитых ученых, геометров и философов. В самом деле, из его Письма к Эвдему мы видели, что во время путешествия в Эфес он познакомил своего друга с геометром Филонидом. Если б до нас дошли все его сочинения и письма, мы, без сомнения, знали бы, что он путешествовал не только по Малой Азии и Египту, но также по Греции или по меньшей мере посетил Афины, этот славный город, где гений искусств и наук некогда столь ярко блистал, и древние памятники которого, за недостатком людей, возбуждали столько блестящих воспоминаний. Вспомним, что Аполлоний был не только великий геометр, но также поэт, музыкант и философ.

Трактат О конических сечениях – одно из последних его сочинений. Первые четыре книги дошли до нас в греческом подлиннике; три следующие – в арабском переводе; они были переведены на латинский около середины семнадцатого столетия. Восьмая книга, которая казалась совершенно потерянной, восстановлена Галлеем (латинское издание 1708) по указаниям, извлеченным из Лемм Паппа, подобно тому как в наше время Поризмы Эвклида восстановлены Шалем.

Мы хотели бы дать понятие о содержании сочинения Аполлония О конических сечениях, но нам пришлось бы воспроизводить придуманные им чертежи, что далеко бы удалило нас от предположенной цели.

Аполлоний, кроме Конических сечений, написал много сочинений об анализе и геометрическом построении. Папп, Евтокий и другие толкователи и комментаторы сохранили многочисленные отрывки из них.

«Мы полагаем, – говорит Балльи, – что Аполлоний мог быть изобретателем способа проекций. Мы не видим, чтобы в истории математики раньше этого времени шла речь о них. Невозможно сомневаться, что этот способ принадлежит Александрийской школе, судя по приложению его к усовершенствованию солнечных и стенных часов. Его можно приписать только гению Архимеда или гению Аполлония; и нам кажется, что сиракузский геометр совсем не прилагал к астрономии геометрического духа, который блещет в других его работах. Мы видели, что он придумал и исполнил с великим остроумием наблюдение над диаметром Солнца; но мы не видим, чтобы он в каких-нибудь других случаях старался объяснять астрономические явления[103].

Так как специальные трактаты, в большом числе существовавшие в Греции в четвертом и пятом столетии до нашей эры, все потеряны, то невозможно точно определить, каких именно открытий и изобретений первая мысль принадлежит собственно Архимеду, Аполлонию или позднейшим геометрам. Часто предполагали, что такой-то геометр изобрел новую теорию, а он только возобновил в другой форме теорию, задолго до него существовавшую. Мы знаем только наименьшую часть открытий и памятников древней цивилизации. Другая часть, может быть, важнейшая, потеряна навсегда. Когда какая-нибудь цивилизация отживает свой век, гениальные произведения искусств и наук искажаются и порой совсем исчезают, особенно если язык,