Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

вопросом выживания. Ей было необходимо, чтобы Мария ратифицировала Эдинбургский договор. До подписания она использовала вопрос о наследовании престола как средство достижения цели (и Елизавета подозревала, что Мария поступает точно так же). Елизавета знала, что враги-католики как в ее королевстве, так и за границей замышляют заговор против нее на основе притязаний Марии. Если Елизавета потеряет трон, то ее ждет судьба узурпатора. В лучшем случае – тюремное заключение. В худшем – казнь.

Однако в течение многих лет Мария не осознавала серьезности положения. Она считала, что в конце концов Елизавета уступит, так же как советники английской королевы думали, что когда-нибудь она согласится на супружество. Каждый раз Елизавета будет посылать Марии поэму или письмо, портрет или кольцо. Мария убеждала себя, что сумеет побудить Елизавету продвинуться в расположении к ней. Однако каждая попытка наталкивалась на упорное сопротивление.

Им следовало бы стать настоящими друзьями. Очень многое указывало на близкий союз. Лорд Джеймс видел, как много у них общего. Они были кузинами, женщинами и таким образом урожденными миротворцами, говорил он королеве Елизавете. «Обе королевы в расцвете лет, во многом напоминающие друг друга в самых прекрасных качествах, Бог щедро одарил их природными способностями и удачей»[521]. Однако хотя принадлежность к женскому полу должна была бы их объединять, именно пол не давал им сблизиться. Они обе неустойчиво чувствовали себя на троне, потому что их окружали мужчины, враждебно настроенные к женскому правлению. Елизавета и Мария прибегали к тактикам, которые, по их мнению, надежнее защитят их корону – тактикам, ведущим к противоположным целям.

Цель Марии была той же, что и у Елизаветы: она тоже желала играть роль восходящего солнца – более того, все свое детство она провела в качестве неоспоримой наследницы и хотела вернуться к прежнему состоянию. Мария уже узнала, что значит быть следующей в линии наследования, будь то трон Франции и положение королевы-консорта или трон Англии и положение правящей королевы. Некогда этот свет ярко освещал ее, и теперь Мария жаждала быть озаренной им снова.

Однако выяснилось, что английское престолонаследие – игра с нулевой суммой. Мария считала, что ей нужно получить место в линии наследования, чтобы умиротворить подданных-протестантов, добиться уважения собратьев-монархов и удовлетворить чувство собственного достоинства. Елизавета же чувствовала необходимость оставить вопрос открытым хотя бы для того, чтобы держать под контролем собственных подданных. И как со временем осознала Мария, Елизавета крепко держала власть. Она была правящей королевой Англии, а Мария – лишь претендентом. До самой смерти Елизаветы выбор наследника принадлежал только ей.

Елизавета действительно заставит Марию ждать почти 30 лет. Она будет ждать до конца своих дней.

Часть 4

1. Королева веры

Шотландия, Франция, Испания, 1561–1563

Впервые с пятилетнего возраста Мария, королева Шотландии, оказалась новичком в чужом и неудобном для нее центре внимания. Она носила корону правящей королевы почти всю свою жизнь, однако ее возможности и способности как правителя еще не подвергались испытанию. В детстве она передала необходимость думать и управлять своей матери, а сама просто ставила подпись на чистых листах бумаги. Книжные знания Марии раскрывались только в обособленном пространстве классной комнаты, лишь изредка касаясь практических вопросов политики. Титул «королева Шотландии» оставался для нее совершенно абстрактным, напоминая скорее драгоценность, которую она с гордостью носила, чем королевство, которым она правила, место на земле и народ за океаном, в другой жизни. Ее реальный мир, который она могла видеть и осязать, представлял собой жизнь королевского двора Франции, и де Гизы выдвигали ее в центр этого мира. У Марии никогда не возникало и тени мысли, что она должна что-то делать иначе.

Свою учебу она тоже воспринимала как еще одну блестящую игрушку. В детстве ее пальцы научились летать по клавишам клавесина, хоть и без особого мастерства[522]. Взяв в руку изящное перо, она проводила должное время за письменным столом, выводила ровные наклонные буквы и читала цветистые наставления Цицерона, прежде чем ускользнуть к учителю танцев и своим пони. Она могла сносно процитировать латинский текст. Однако теперь ее призвала реальная жизнь, а советники ждали распоряжений королевы. Мать, стараясь подготовить Марию к королевским обязанностям, послала ей список наиболее важных шотландских вельмож с указаниями, кто из них лоялен короне, а кто склонен к мятежу[523]. Если бы Мария де Гиз прожила дольше, возможно, она бы вложила больше сил в политическое образование Марии. Впрочем, не исключено, что Мария Стюарт получила все должные уроки, но не вполне усвоила их.

Во Франции кардинал де Гиз подавал Марии знаки и нашептывал наставления ей на ухо. В Шотландии под оценивающими взглядами лордов Марии оставалось только догадываться, что посоветовал бы ей кардинал. Она отправляла во Францию письма и с нетерпением ожидала ответов. Однако кардинал был куда больше сосредоточен на растущих противоречиях во французском обществе, чем на судьбе племянницы в Шотландии. Впервые в жизни Мария оказалась вынуждена принимать самостоятельные решения, и такого умения она еще не приобрела.

Впрочем, она могла хотя бы поднять уровень шотландского королевского двора. Как это сделать, она знала, и ее шотландские подданные поддерживали такое намерение. Они так же желали величия и великолепия, как французы и испанцы. Подобно своей матери, Мария охотно добавляла французские штрихи везде, где могла. Она загрузила свои корабли мебелью, пухлыми диванными подушками, мягким полотном и искусно вытканными гобеленами, взяла с собой трех французских драпировщиков и своего любимого вышивальщика. Искусная игла Пьера Удри творила чудеса. Он работал, не покладая рук, украшая постели и стены изящными драпировками, вышитыми шелковыми нитями, обшитыми тесьмой, на подкладке из толстой шерсти, чтобы защититься от холодных шотландских зим.

Сама Мария оставалась изысканной. Фрейлины одевали ее в синий атлас и золотую парчу, украшали зеленым бархатом, подшивали рукава, вышитые алым, белым, серым и золотым шелком. Они закрепляли на ее голове изящные шапочки из тафты и раскладывали по плечам плащи из синего и черного сукна-бобрика. Мария любила яркость желтого, оранжевого и розового, мягкость белья, дымку и тонкость вуали. Пролив Ла-Манш не мог остановить ее: Мария решила следовать французской моде. По крайней мере единожды она отправляла своего французского камергера Серве де Конде в Париж выяснить последние тенденции и купить все, что требуется. Он в полной мере выполнил задание, возвратившись с сундуками аксессуаров, включая массу мягчайших перчаток и духов для них[524].

Наряды отвлекали внимание, компенсируя юность и очевидную неопытность Марии. «Конечно, я признаю, что… мне не хватает опыта», – сказала она Трокмортону тем летом в