Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

не хочу знать никакой другой… Меня воспитали в этой вере, и кто будет доверять мне в чем-либо, если я покажу себя непостоянной в этом?»[536] Как сможет подданный полагаться на нее, если она непостоянна?

Со стороны Марии это был умелый риторический прием, легкий способ логически обосновать то, что ей больше подходило. Как ее дядья де Гизы, она умела быть твердой и резкой. Королева решила идти своим путем. Она никогда не перейдет в другую веру. Пусть даже мы не знаем, насколько глубоко Мария разделяла конфессиональные убеждения – мы знаем, что она жила, следуя старым обрядам, одобряемым де Гизами. Мария Стюарт не обладала интеллектом и риторикой евангелисток Маргариты Наваррской и Елизаветы Тюдор Английской, или того рода пытливостью, которая могла бы побудить ее хотя бы выслушать новые религиозные идеи своих подданных. Ее католическая вера была одной из последних ниточек, которые связывали ее с Францией, с оставшимися там людьми. Уже по одной этой причине она никогда не отступилась бы от своей веры.

Но может быть, ей удастся найти золотую середину? Конечно, ее подданные имеют право следовать своей вере, а она своей… Мария не понимала, что для таких проповедников, как Нокс, идея компромисса была неприемлема, тем более с правящей королевой как земным представителем своего народа. Нокс полагал, что женщина на троне больше, чем мужчина зависит от согласия людей на ее правление. Мария не произвела впечатления на Нокса. «Если в ней нет гордыни, коварства и бесчувственного сердца к Богу и Его истине, то я ничего не понимаю», – сказал он[537].

Следующие несколько лет Мария будет стараться найти компромисс, зачастую говоря одно, а делая другое. Она позволит Протестантской церкви преуспевать, но все это время в своей домашней капелле будет смотреть, как священник поднимает гостию. Одновременно с тем, как она писала прелатам и римскому папе заверения в вечной преданности католичеству, Мария позволяла протестантству оставаться государственной религией Шотландии. Набожные католические короли, подобные Филиппу II, были шокированы и ждали Божьей кары. Однако ничего не происходило[538].

Мария терпела протестантскую церковь в своем королевстве по совершенно житейским и эгоистичным причинам[539]. Влиятельные протестантские вельможи, включая ее брата лорда Джеймса, настойчиво прилагали усилия, чтобы обеспечить ей место в линии наследования английского престола. В зале заседаний Совета лорд Джеймс выступал за новую дружбу с Англией, в результате которой два королевства объединятся в одно. В представлении лорда Джеймса право Марии наследовать английский трон было неотъемлемой частью этой новой дружбы. Мария не понимала собственной роли в плане Джеймса: он надеялся, что, добившись включения Марии в порядок наследования, он сможет навечно обеспечить защиту шотландских протестантов. Все, что она знала, так это то, что ей нельзя восстановить против себя влиятельных лордов, тем более своего брата. Она нуждалась в нем и за столом Совета, и в борьбе за английскую корону – корону, которую она желала так страстно, что часть ее существа была готова пожертвовать даже католическим Богом.

С середины зимы 1561 года, когда Екатерина Медичи начала разрушать брачные планы некоего «господина», она также столкнулась с обвинениями: якобы королева-мать слишком мягко относится к ереси. Филипп II не мог понять, почему Екатерина делает так много уступок французским протестантам. По его мнению, она тратила слишком много времени на разговоры с еретиками; вместо того, чтобы поддержать суровые наказания, она принимала законы, защищающие протестантов. В январе королевским эдиктом она передала судебное преследование еретиков из королевских судебных органов в местные церковные суды, по сути, прекратив королевский надзор за гонениями. Новейший эдикт полностью приостановил рассмотрение всех дел о ереси и приказал освободить всех подданных, арестованных по религиозным причинам, включая тех, кто выступил против короны с оружием в руках. Даже заключенные по делу об Амбуазском заговоре подлежали освобождению[540].

Оказалось, что терпимость Екатерины вышла за пределы политической жизни и проникла в самое сердце ее собственного дома. Особую озабоченность испанцев, писала мадам де Клермон, вызывала маленькая принцесса Марго, которую Екатерина так отчаянно хотела выдать замуж за дона Карлоса. «Они здесь беспокоятся, Мадам, о воспитании вашей маленькой дочери, о том, что за люди ее окружают, – писала Екатерине взволнованная мадам де Клермон. – Интересуются, правильное ли отношение к Богу ей прививают»[541]. Разве так себя ведет хорошая мать?

Королева-мать отрицала все обвинения. Подобные «красивые известия… из Испании, – насмешливо объявила она епископу Лиможскому, – столь же лживы, сколь и злонамеренны». Она никогда не отступит от старой веры: она просто хочет найти способ прекратить вражду, угрожающую ввергнуть королевство в гражданскую войну. Корона прекратила сжигать еретиков на кострах «из страха перед сильными волнениями», которые подобные меры вызывали в людях. Вспышки народного гнева были небезопасными. «Каждый день, когда возникают новые обстоятельства, мы вынуждены искать новые средства. Иногда мы используем милосердие и мягкость, иной раз – строгость и суровость, в зависимости от обстоятельств», – объясняла Екатерина. Одним из средств воссоединения французской церкви, по мнению Екатерины, должна была стать ассамблея французов – Совет по делам религий[542].

Французские протестанты месяцами настаивали на созыве совета, и Екатерина склонялась к тому, чтобы согласиться с ними, лишь бы разрешить проблему в пределах французских границ. Рим не одобрял такого подхода. В предыдущем году, в ноябре 1560 года, папа Пий IV призвал снова созвать Тридентский собор – церковный совет, организованный для обсуждения ответа католиков на распространение ереси, захватывающей Европу[543]. Однако Екатерина опасалась, что односторонние действия папского собора могут усилить религиозную вражду во Франции; она надеялась разрешить противоречия сначала внутри королевства, до отправки французских представителей в Трент. Решение предполагало собрать французских католиков и протестантов в одной комнате.

В июне 1561 года Екатерина объявила о сборе национального совета для обсуждения церковных вопросов. К французским католическим прелатам присоединятся представители Рима. Дискуссии состоятся в сентябре в Пуасси, в монастыре, расположенном всего в трех милях от дворца Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то располагался «маленький двор». Только месяцем позже, в июле, Екатерина преподнесла свой сюрприз. Она объявила, что будут участвовать не только католические священники: «все подданные», желающие высказать свои соображения, получат возможность посетить часть заседаний. Пока католики злились, лидеры гугенотов начали разрабатывать стратегию. Кого лучше отправить? Жан Кальвин слишком раздражал. Вместо него выбрали Теодора де Безе, заместителя Кальвина.

24 августа, в День святого Варфоломея, именно тогда, когда Мария Стюарт пряталась в своей церкви от разгневанной толпы, протестующей против ее мессы в Шотландии, Екатерина готовилась встретить протестанта Безу в Сен-Жермен-ан-Ле. Высокий, статный, аристократичный и гладкий как стекло, он прибыл на теплую встречу с королевой-матерью и двумя дюжинами протестантских