Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Страх Филиппа перед «лютеранской заразой» в целом объясняет, почему он в конце концов заставил французских аристократов покинуть свиту Елизаветы Валуа: он не хотел появления еретических идей при дворе его королевы.

Большинству испанцев новости из Франции казались возмутительными. Французские придворные пребывали в смятении и чувствовали себя обязанными защищать родную страну, но им было сложно отделить факты от вымысла. Испанцы «всегда представляют дело хуже, чем оно есть на самом деле», – писала мадам де Клермон весной 1561 года, как будто спрашивая, действительно ли дела так плохи, как кажется. «Я всегда склонна считать, что они говорят не всерьез», – написала она с надеждой. Елизавета тоже не понимала, чему верить, когда письма матери говорят одно, а Шантоннэ – другое. Некоторые сообщения были слишком омерзительными, чтобы их принять. Когда Елизавета узнала, что гугеноты разрушили гробницу ее прадеда короля Людовика XII, она содрогнулась от ужаса. Услышав, что французский епископ женился на своей любовнице (что считалось желательным для протестантских священников), Елизавета заявила, что не верит, но позже тайно написала епископу Лиможскому, спрашивая, правда ли это[560].

Задолго до провала Прений в Пуасси мадам де Клермон и Елизавета начали беспокоиться о возможности войны между Испанией и Францией, если Екатерина не поспешит с наказанием еретиков. «Мадам, не будет ли благоразумнее со стороны Вашего Величества проявить больше религиозного рвения и покарать нескольких преступников, – осмелилась предложить мадам де Клермон, – единственно для того, чтобы продемонстрировать, что вы не поддерживаете их?» Даже преданная Клермон не могла понять, почему Екатерина бездействует[561].

Прения в Пуасси угрожали стать переломным моментом. Тогда королева-мать еще надеялась получить своего рода реституцию, чтобы порадовать короля Наварры. В октябре 1561 года, когда в Испании узнали о встрече в Пуасси, Елизавета объяснила матери: пока Екатерина не докажет свою приверженность католичеству, Филипп не станет оказывать ей никаких услуг.

Письмо Елизаветы покрывает обе стороны четырех больших листов бумаги и заходит на пятый: это самое длинное из дошедших до нас писем. Оно начато самым аккуратным почерком.

Филипп начал ставить под сомнение мудрость Екатерины, предупреждала Елизавета. Он считает, что Екатерине следует меньше думать о том, как успокоить короля Наварры, и больше – о подавлении бунтарей. Если Екатерина чувствует, что уступает в числе, «Ваше Величество может попросить [Филиппа] о помощи; поскольку мы охотно поможем нашими деньгами, нашими армиями и всем, чем владеем, чтобы поддержать дело веры. Если ты не можешь сделать этого, то король просит тебя не обижаться, если Его Величество предоставит поддержку и защиту [католикам], которые страдают за веру. Это очень беспокоит Его величество; поскольку если Франция станет лютеранской, то Фландрия и Испания тоже пострадают»[562].

Обещаний недостаточно; только решительные действия докажут приверженность Екатерины католичеству. «Поскольку мы в Испании, – продолжила Елизавета, – верим только тому, что видим собственными глазами».

Наши деньги. Наши армии. Мы в Испании верим только тому, что видим собственными глазами. Елизавета говорила словами Филиппа. Возможно, он сам надиктовал эту часть письма, или же принцесса Хуана, наперсница Елизаветы, помогла ей сформулировать эти мысли. Так или иначе, ничто в письме не говорило, что молода королева оценивает ситуацию иначе, нежели ее супруг. Действительно ли в 15 лет, прожив в Испании меньше двух лет, она уже начала смотреть на Францию глазами испанцев?

К середине письма почерк Елизаветы начал ухудшаться. Появились кляксы, буквы потеряли форму. Она писала быстро, с нарастающей настойчивостью: нерешительность Екатерины угрожает испортить репутацию Елизаветы в Испании.

«Мадам, если вы немедленно не начнете карать лютеран, я просто не буду знать, что мне говорить всем здесь. Герцог Альба сказал мне, что поскольку вы теперь руководите правительством, то у меня больше нет оправданий, почему вы не делаете того, что я им обещала. Умоляю вас, пожалуйста, не делайте меня лгуньей… Теперь, когда король мой супруг предлагает вам все свои армии, вы сможете подавить их. Если вы будете откладывать, их станет только больше. Здесь говорят, что покойный король мой отец [Генрих II] преследовал их, пока они не исчезли; и при покойном короле моем брате [Франциске II] о них было мало слышно, когда начались наказания. Это доказывает, что, если их преследуют, они не осмеливаются создавать проблемы. Однако у них будут все основания бесстыдно действовать, если вы им позволяете».

Обученная Екатериной реальной политике, Елизавета давала простой ответ на то, что, с точки зрения короля Филиппа, было простой задачей. Если Екатерина хочет сохранить альянс с Испанией, династического брака между Габсбургами и Валуа недостаточно. Ей необходимо уничтожить французское протестантство.

Думала ли так Елизавета на самом деле? Все говорит за то, что она была лишь королевой католической веры. Как королева-консорт, а не правящая королева, она проводила свои дни с фрейлинами, ничего не зная о сложных дискуссиях в зале заседаний Совета. К тому же она еще оставалась почти ребенком. Детство Елизаветы прошло в католических догматах. Она покинула Францию до того, как идеи Реформации коснулись жизни ее младших братьев и сестер и начали распространяться при французском королевском дворе. Когда она повзрослела и привыкла к жизни в Испании, то заметила, что вера ее детства больше соответствует испанскому двору, приверженности Филиппа традициям католичества, чем доходящим из Франции диким историям о молитвенных собраниях и женатых священниках. Испанский католический ритуал формировал распорядок ее дней, от ежеутренней мессы до молитв, завершающих ее вечера. В ближайшей подруге, принцессе Хуане, Елизавета нашла воплощение испанской католической набожности: женщину настолько благочестивую, что в возрасте 21 года она тайно постриглась в монахини Ордена иезуитов, чтобы стать одной из немногих, кому позволили вступить в «Общество Иисуса»[563][564].

В 1551 году, еще совсем молодым, Филипп почти год прожил с отцом в Аугсбурге, где много времени проводил в компании немецких лютеран, с которыми «прекрасно ладил», по его собственному признанию[565]. Однако Филипп был мужчиной и будущим королем, обязанным регулировать свои убеждения так, как того требовали политические обстоятельства. Елизавета Валуа, согласно взглядам своего времени, была юной женщиной с хрупкой и впечатлительной душой. В Испании она вела закрытую жизнь под тщательным надзором принцессы Хуаны и графини Уренья; Филипп никогда не позволит даже намеку на ересь запятнать и сбить с толку свою молодую королеву.

«Она живет согласно желаниям испанцев», – написала однажды мадам де Клермон о Елизавете. Эти желания испанцев в итоге сформируют ее мышление. Значительно позже, в 1567 году, Елизавета будет описывать французских протестантов как «мерзких изменников», убеждая своего брата короля Карла «отомстить» им и «не давать им пощады»[566]. Как и Филипп, она видела в протестантах преимущественно врагов.

Однако она по-прежнему любила свою мать. Вся ересь и злословие в мире не могли изменить привязанности Елизаветы к Екатерине.