Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

пока эти взгляды не игнорируют в корне и не ограничивают ваши собственные взгляды. Терпимость как политический курс поддерживали умеренные политики, которые стремились избежать ярости слепой приверженности церковной доктрине. Екатерина обращалась ко многим из них летом и осенью 1561 года, особенно к своему канцлеру Мишелю де Лопиталю, который помогал ей организовывать прения в Пуасси.

Однако непоколебимые защитники католичества рассматривали любую умеренную политику как новую уступку протестантам. После встречи в Пуасси они подвергли попустительство Екатерины резкой критике: как она вообще посмела предоставить кафедру протестантам? Для консервативных католиков подобные шаги указывали на то, что Екатерина либо не осознает всей серьезности проблемы, либо действительно поддерживает протестантов – или, что хуже всего, сама обратилась в протестантство.

Среди других историй ходили зловещие слухи (и некоторые из них могли быть правдивыми), что фрейлины-протестантки королевы-матери устраивали протестантские богослужения и проповеди в апартаментах Екатерины, а королева смотрела на это сквозь пальцы. Ошеломленный папский нунций видел, как король Карл на маскараде играл с товарищами епископской митрой, что, как говорили, заставило Екатерину расхохотаться. Мальчик-король, по общему мнению, говорил протестантке Жанне д’Альбре, что ходит на мессу, только чтобы угодить матери. Жанна д’Альбре, жена короля Наварры, рассказывала англичанину Трокмортону, который с ликованием об этом написал[553].

Для ортодоксальных католиков такое поведение было постыдным и еретическим. Тем не менее, Екатерина говорила о «терпимости». Неопределенность настолько раздражала герцога де Гиза, что он покинул двор и уехал в свои имения. Даже французские протестанты начали верить, что Екатерина почти открыто их поддерживает. «Заверяю вас, – писал Беза Кальвину в декабре, – что королева, наша королева, похоже, больше расположена к нам, чем когда-либо раньше»[554].

Екатерина отмахивалась от критиков. «Мадам дочь моя, заверяю тебя, что тебе лгут о твоем брате, – говорила Екатерина в письме Елизавете, когда истории о проступках короля Карла дошли до Испании. – Они говорят тебе так много неправды. Меня огорчает, что они причиняют тебе боль. Однако поступай, как я, потому что я смеюсь над их злыми выходками»[555].

В январе 1562 года королева-мать издала закон, известный как «Эдикт веротерпимости» – самый великодушный из всех французских эдиктов на тот день. Хотя он объявлял католическую церковь по-прежнему главной церковью Франции, но гугенотам даровалось право свободно проводить свои богослужения. Этой привилегии они добивались очень долго. Екатерина настояла на определенных ограничениях. Гугенотам разрешалось собираться на богослужения только за пределами городских стен. Также нельзя было собираться в вечернее время без специального разрешения. Тем не менее и гугеноты, и католики посчитали этот эдикт победой французских протестантов[556].

Никакое другое королевство в Европе никогда не принимало закона, подобного «Эдикту веротерпимости». Никакое другое королевство не признавало официально, не говоря о разрешении, существования в государстве более чем одной христианской конфессии. Франция всегда была королевством, в котором правил один Бог, один король, один закон. Теперь Екатерина не только признавала реформатскую веру – она предоставила ей возможность расти.

Незадолго до провала прений в Пуасси Екатерина отправила одного из своих официальных курьеров, месье д’Оссанса, ко двору Филиппа II, куда он должен был доставить тщательно сформулированное мнение королевы-матери по поводу происходящего. Однако испанский посол Шантоннэ опередил гонца. К моменту прибытия Оссанса Филиппа уже подробно проинформировали о событиях в Пуасси. Как объяснила матери Елизавета Валуа, взбешенный Филипп практически захлопнул дверь перед носом французского посланника. Лишь уважение к Екатерине, как писала Елизавета, и врожденное благородство заставили Филиппа все же принять несчастного Оссанса.

Прения в Пуасси, казалось, поддерживали безумную идею равнозначности двух религий. С точки зрения Филиппа существовали только католичество и ересь. Различия в направлениях реформистской веры его не интересовали. Не имело никакого значения, следует ли человек Кальвину, Лютеру или тяготеет к учению швейцарского Ульриха Цвингли. Для испанского короля он в любом случае был «лютеранином». В Испании это слово имело тот же оскорбительный оттенок, какой «сакраментарианцы» и «гугеноты» – во Франции.

Филиппу не стоило волноваться по поводу встречи в Пуасси, хотя он этого еще не знал. Историки не могут назвать причин, но в Испании Реформация так никогда и не укоренилась. Какие-то элементы новой веры обсуждались время от времени с 1520-х годов, когда испанские интеллектуалы, готовые к реформам в коррумпированной Испанской церкви, приветствовали горькую критику церковных пороков и продажности в таких книгах, как «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. Однако суждения Эразма или Лютера никогда не приводили к организованным действиям. Их размышления находили поклонников лишь в небольших интеллектуальных кругах – незначительная угроза, с которой легко справлялись.

В 1557–1558 годах, незадолго до смерти Карла V, власти обнаружили несколько протестантских кружков в Севилье, в далекой Андалусии и в кастильском городке Вальядолид. Всех причастных немедленно арестовали, а старый император из своего мирного убежища в Юсте посоветовал дочери Хуане, правившей тогда как регент, во всем королевстве вести политику предельной жестокости и абсолютного искоренения. Хуана обратилась к Инквизиции, учрежденной Изабеллой и Фердинадом в конце XV века для уничтожения и наказания еретических взглядов крестившихся мусульман (moriscos) и иудеев (converses). Впоследствии король Филипп будет считать, что благодаря Инквизиции в Испании у ереси никогда не было ни единого шанса[557].

Оружием испанской Инквизиции являлось auto-da-fé, многодневная церемония с судами, заявлениями о раскаянии и сожжением на костре. В мае 1559 года принцесса Хуана председательствовала на первом полномасштабном auto-da-fé в Вальядолиде, где 29 арестованных раскаялись в ереси, а 14 человек пошли на костер. Большинство приговоренных сначала задушили, и только самых убежденных сожгли заживо. Тем не менее, зрелище вызывало ужас. Не щадили даже мертвых. Одну женщину, которая умерла до того, как ее и ее семью осудили, выкопали из могилы для наказания, и труп сожгли на костре.

Процессы Инквизиции достигли своей цели. За три года признаки протестантства в Испании практически полностью исчезли[558].

Тем не менее, в 1561 году нарастающая популярность Реформации в высших кругах французского общества обеспокоила Филиппа II. Он знал, что даже из-за границы она может заронить семена в испанские селения, города, университеты, и те укоренятся и вырастут. К тому же, испанское традиционное католичество напоминало железную крышку на кипящем котелке. Изабелла и Фердинанд изгнали иудеев и преследовали moriscos и conversos, но восстания moriscos все равно время от времени вспыхивали, особенно на юге страны. Что если протестантская ересь приведет к новым беспорядкам?

Больше всего Филиппа беспокоили земли, граничащие с Францией. Что могло помешать французской ереси просочиться в северную Испанию или ударить восточнее, провоцируя новые мятежи, которые и без того уже терзали Испанскую Фландрию? Беарн, владения короля Наварры, в Пиренеях составляли северную границу Испании[559], а потому религиозные рассуждения короля Наварры, не говоря уже о его жене, убежденной протестантке Жанне д’Альбре, раздражали Филиппа особенно сильно.