И ты это видел - Давид Зильберман

при очередной поездке на консервную фабрику «Кайя»[153], я зашел в рабочую уборную и оставил там пачку прокламаций. То же самое я проделал на другой день на шоколадной фабрике «Лайма»[154]. Там эти прокламации я положил на конвейерную ленту для тары. На консервной фабрике «Геггингер»[155] я бросил прокламации в пустые бочки. Кстати, в конце 1944 года, вскоре после освобождения Риги, я случайно узнал, что брошенные мною прокламации действительно попали в руки рабочих.　

Проходили летние месяцы 1942 года. В положении гетто наступило временное затишье. Как будто улеглись волны массовых уничтожений и репрессий. Евреи осмелели. Связи евреев, работавших в городе, с неевреями расширялись, углублялись. Непрерывно приобреталось и завозилось в гетто оружие. Руководству организации Сопротивления удалось наладить связи с советскими офицерами, бежавшими из лагеря военнопленных, которые в то время работали нелегально в городе. Они тоже стремились к фронту, к партизанам. Правда, о каких-либо действиях партизан вблизи Риги или даже в пределах Латвии не было слышно, но было известно, что партизанские отряды действуют в районе Пскова — Порхова. Возник план направить в этот район совместную группу из евреев гетто и военнопленных. И вот, ранним утром 26 октября 1942 года первая группа евреев Рижского гетто в количестве 10 человек, членов организации Сопротивления, хорошо вооруженных, тайно покинула гетто. Вместе с ними в немецкой грузовой машине находились трое русских военнопленных-офицеров, латыш-водитель направил машину в сторону Пскова. Но из-за предательства, видимо со стороны шофера, группа была перехвачена гестаповцами недалеко от Риги. Они оказали ожесточенное вооруженное сопротивление. В результате боя были убиты восемь евреев. Один еврей, Эльяшевич, был тяжело ранен и захвачен гестаповцами. Другому, Данеману, удалось бежать и тайно вернуться в гетто, Данеман сообщил, что во время перестрелки были убиты шесть эсэсовцев[156].　

В отмщение и для устрашения за дерзкую попытку побега евреев к партизанам, за оказанное сопротивление гестаповцы устроили 31 октября 1942 года очередную «акцию» — были расстреляны более двухсот латвийских евреев, в том числе вся так называемая "Ordnungsdienst" (еврейская служба охраны гетто — 40 человек)[157] — за то, что они оказали активное содействие бежавшей группе.　

Эти события вызвали большую тревогу и смятение в рядах организации Сопротивления. Активная деятельность ее на время прекратилась. Совет организации решил перевезти все оружие, которое до этого хранилось отдельными частями в разных местах гетто, в одно место по улице Лиела Кална, 68, где в небольшом деревянном домике жил руководитель организации Овсей Окунь, а в подвале было устроено хорошо замаскированное укрытие. По распоряжению Окуня я лично перенес в это место все оружие нашей группы и передал его активисту организации Борухману.　

Скоро напряженность положения в гетто ослабла. Жизнь как будто опять вошла в прежнюю колею. Но зато на фронте произошел резкий перелом в пользу Советского Союза. Великая победа Красной армии под Сталинградом сильно подняла дух и настроение евреев в гетто. Организация Сопротивления активизировала свою деятельность. Снова стало доставляться оружие в гетто, разрастались новые группы Сопротивления. Но очередные попытки наладить связь с партизанами оказались тщетными.　

Прошла зима 1942–1943 годов. Положение в гетто и в организации Сопротивления стало неопределенным. Меня такое состояние неопределенного выжидания сильно тяготило. Я не хотел больше оставаться в пассивной роли обреченного раба. Я был молод и во мне горела жажда мести врагу, и жажда жизни на свободе. Я представлял, какой нелегкий путь ведет к этому: надо уйти из гетто и пробиваться к линии фронта или к району, где действуют партизаны.　

Я слышал в гетто о действиях партизан в районе Пскова — Порхова. Но как пробраться туда? Это казалось совершенно невозможным делом для евреев в гетто. Разве что чудо или необыкновенный случай.　

И такой случай, действительно, ко мне пришел и даже очень скоро. Это было 18 апреля 1943 года. В тот день в гетто проводилась вербовка еврейских рабочих для торфяных работ в Слоке, Олайне и других местах. В связи с этим утром того дня рабочие группы не были отправлены в обычное время на работы в город, а были задержаны в гетто и построены рядами по улице Ликснас. Из каждой группы отбиралось некоторое количество людей для отправки на торфяные работы. Отбор производил оберштурмфюрер Шервиц, руководитель рабочей группы «Лента», в присутствии еврейских бригадиров рабочих групп. Когда Шервиц подошел к нашей группе HVM, он сказал бригадиру этой группы Иосифу Глезеру:　

— Du such allein aus Männer aus deiner Einheit (Ты выбирай сам людей из своей группы).　

Будучи в родстве со мной и моим братом Яковом, Иосифу Глезеру было неудобно перед другими евреями не отобрать ни одного из нас, Глезеров, на торфяные работы, а так как я уже раньше был на торфяных работах в августе 1941 года, то он отобрал моего брата. Ему было всего 16 лет, и после недавно перенесенной болезни Яков был очень слаб. Я заявил, что поеду на торфяные работы вместо брата.　

Скоро все рабочие группы ушли на обычные работы в город, а люди, отобранные для торфяных работ, были оставлены в гетто для подготовки к отъезду, который был назначен на следующий день. Я собрал свои вещи в пакет. Вечером того же дня я направился к товарищам попрощаться. Во время прощальной беседы явился наш общий знакомый М. Кассель, работавший при «Арбайтсамте» (бюро труда), и заявил, что ему поручено немедленно отыскать одного еврея для отправки в город Порхов в качестве переводчика. Сам Кассель считал, что это обман со стороны немцев. Никаких еврейских переводчиков немцам никогда не было нужно. Они, видимо, отправят человека куда-нибудь для захоронения своих очередных жертв. С таких работ никто живым не возвращался. Что делать? Кассель был в отчаянии. А я понял, что для меня наступил решающий момент — подвернулся редкий случай осуществить свое долгожданное желание — приблизиться к фронту, к партизанам. Правда, поездка связана с громадным риском, но без риска нет и надежды на спасение. И я безоговорочно решился поехать в Порхов. Мой кузен Иосиф Глезер старался отговорить меня, но я был непоколебим:　

— Свою судьбу я решаю сам, — заявил я ему.　

И меня назначили в поездку. В тот же день, поздно вечером, на конной повозке в сопровождении латышского шуцмана　я выехал из гетто. Кроме друзей и знакомых меня провожала масса народа. И не удивительно: поездка одного еврея, да еще в Порхов была необычным явлением для гетто. Иосиф Глезер, целуясь со мной на прощание, сказал:　

— Горячий привет нашим!　

И я