И ты это видел - Давид Зильберман

— Vai tu neaizbēgsi? (Не убежишь?)　

Я, будто удивленный его вопросом, ответил:　

— Ко tu? Man tas pat pratā nenāk. (Что ты? Мне это и в голову не приходит.)　

Шофер разрешил мне пойти, а сам остался в машине на дороге ждать меня. По указанным Геннадием ориентирам я скоро нашел избу Емельяновых и зашел к ним. В хате была молодая женщина лет 22, миловидная блондинка с добрыми глазами. Я понял, что это и есть сестра Геннадия. Я сказал ей, что бежал с колхоза «Заполянье», и спросил, можно ли видеть ветеринарного врача Катю, — такой пароль Геннадий дал мне для сестры. Женщина улыбнулась и сказала, что это она. Тогда я признался ей, что еще не сбежал, но хотел проверить правдивость слов Геннадия. Она одобрила мою осторожность. Катя позвала из другой комнаты свою мать и познакомила нас. Я передал женщинам привет от Геннадия и рассказал о себе. Женщины были растроганы до слез. Они обещали помочь мне спастись. Меня они накормили и дали с собой продукты — для меня и Геннадия. Пакет с брюками я умышленно оставил. Это должно было оправдать меня в глазах шофера. Я узнал также, что муж Кати пропал без вести на фронте и она осталась с годовалым ребенком. Катя мне еще сообщила, что в случае побега она намерена направить меня в деревню Козеногово, которая находилась примерно в 35 километрах от Порхова и служила перевалочным пунктом на пути к партизанам. Я стал готовиться. Прежде всего, я должен был найти достоверные сведения про эту деревню Козеногово.　

Мне иногда приходилось работать на уборке помещений штаба гестапо. В одной комнате на стене висела топографическая карта района Порхова. Когда представилась возможность и никого в комнате не было, я внимательно осмотрел эту карту и действительно нашел на ней деревню Козеногово. Она была помечена красным флажком, а кругом были вколоты зеленые флажки. Это означало, что деревня считается партизанской, но она окружена немцами. Так подтвердилась для меня правдивость слов Кати.　

Примерно через месяц после моей первой встречи с Катей произошла совершенно неожиданная вторая встреча с ней, причем очень необычная. Однажды, производя чистку грузовой машины на площади перед гестапо, мне пришлось работать под машиной. Вдруг я увидел приближающиеся женские ноги. Я вылез из-под машины и к своему большому удивлению увидел перед собой Катю. На мой вопрос, как и зачем она сюда пришла, Катя сказала, что хотела видеть меня и узнать, почему я медлю с побегом, и для этой цели решила пойти в кино штаба гестапо, куда иногда допускалась частная публика. Не без тревоги я стал озираться, не видят ли нас немцы. В этот момент из штаба гестапо вышел начальник хозяйственной части оберштурмфюрер Грейф, он увидел нас и поспешно направился к нам. Я сказал Кате, чтобы она быстро ушла отсюда. Но подоспевший оберштурмфюрер, обращаясь ко мне, крикнул:　

— Was soll das bedeuten? Wieso kommt diese Frau da? Was hast du mit derzu tun? (Что это означает? Как эта женщина попала сюда? Какие у тебя дела с ней?)　

Я ответил, что женщина спрашивала, как попасть в кино. Тогда оберштурмфюрер крикнул на Катю:　

— Sofort weg davon! Weisst du denn nicht, dass jeglicher Verkehr mit Juden verboten ist?! (Немедленно убирайся! Разве не знаешь, что общение с евреями строго запрещено?!)　

Хотя Катя ничего не поняла из скоропалительной ругани немца, но, испуганная криком, быстро исчезла. Оберштурмфюрер подозрительно посмотрел на меня, и я поспешил опять залезть под машину. Со своими мыслями (но не планами о побеге) я поделился с другими евреями [из] нашей группы, но большинство из них не разделило моих надежд на спасение таким путем. Ремесленники вообще считали, что немцы нуждаются в их работе и что им не угрожает опасность уничтожения. Другие просто боялись риска. Только двое, 20-летний Боря Шейнкман и Вилли Залмансон, лет 30, полностью одобряли мои мысли о побеге. Шейнкман прибыл сюда со второй группой евреев из Риги, первое время он жил и работал в колхозе «Заполянье», потом попал в Порхов. От Шейнкмана мы узнали о чудовищных зверствах и актах уничтожения заключенных в концлагере «Заполянье». С Шейнкманом палачи лагеря тоже готовились расправиться, и только случайный внезапный перевод в Порхов спас его от верной гибели. Неудивительно поэтому, что Боря торопил меня с побегом. В Порхове он тоже познакомился с Геннадием и несколько раз навестил семью Емельяновых в деревне Речица. А Вилли Залмансон, по профессии был художник, когда-то окончивший Латвийскую академию художеств, теперь его немцы использовали в качестве маляра. Вилли прекрасно знал немецкий литературный язык и это мы использовали при изготовлении фальшивых документов — пропусков для побега; в дальнейшем у партизан он стал переводчиком.　

Мы с Шейнкманом иногда ездили в лес за бревнами — строительной древесиной, понятно, что всегда в сопровождении шофера СД. В пути мы однажды познакомились с несколькими русскими женщинами, занимавшимся тогда «мешочничеством», т. е. спекуляцией продуктами. Они предложили нам свою помощь, чтобы пробраться к партизанам в деревню Красный Бор. Боря Шейнкман, по натуре очень горячий, экспансивный, сразу ухватился за эту идею. Мне же план этих женщин показался очень подозрительным. Уж слишком быстро, опрометчиво и неосмотрительно женщины предложили столь рискованную помощь. И мне удалось без труда убедить в этом Шейнкмана. Позже и в самом деле подтвердилось мое подозрение: женщины оказались подкупленными фашистами провокаторами. А когда Красная армия освободила этот район, они были пойманы и расстреляны.　

В дальнейшем, работая на стройплощадке вместе с советскими заключенными, мне особенно понравился один пожилой бородатый человек невысокого роста. Я узнал от него, что он из деревни Козеногово и что попал в лагерь за содействие партизанам. Понятно, что этот человек мня очень заинтересовал. Мы скоро подружились настолько, что он мне сказал, что если я решусь на побег, то должен пробираться в деревню Козеногово и обратиться там к женщине по фамилии Турнова. После этого разговора у меня уже больше не было сомнений в отношении деревни Козеногово. Я понял, что эта деревня и является для нас, будущих беглецов, надежным и заветным местом.　

Эти новости я сразу рассказал своим двум товарищам по заговору, Шейнкману и Залмансону. Это было в сентябре 1943 года.　

Раз на стройке не хватило деревянных балок для крыши здания гестапо. Меня и того же шофера, латыша Пуданса, послали в лес за древесиной. Там мы должны были встретиться с русским лесничим, по его указанию спилить подходящие деревья и доставить их на стройплощадку. По