И ты это видел - Давид Зильберман

пути в лес, примерно в 15 километрах от Порхова, нам пришлось проехать через деревню Веретины. Там стоял немецкий гарнизон, охранявший шоссе от налетов партизан. В конце деревни стоял шлагбаум и рядом с ним был приколот плакат с надписью на немецком языке "Achtung! Partisanen!" («Осторожно! Партизаны!»)　

У шлагбаума немцы проверили наши путевки, и мы поехали дальше. Скоро мы свернули в лес. Заехав около километра в глубь леса, машина наскочила на торчащий из земли сук и остановилась. Шофер полез под машину посмотреть, что случилось, а я остался в кабине, где шофер по неосторожности оставил свой автомат. Невольно зародилась коварная мысль: до деревни Козеногово недалеко — взять автомат, пристрелить шофера и айда к партизанам! Ведь более удобного случая для побега и не придумать. Искушение было велико, но все же, подумав, я отбросил эту мысль — ведь я договорился с Шейнкманом и Залмансоном бежать сообща. В этот момент моих внутренних искушений шофер вернулся к кабине очень возбужденным. Видимо, он спохватился о допущенной им оплошности. И, как бы читая мои мысли, он спросил:　

— Nu ко? Domāji mani nošaut? (Ну что? Думал меня пристрелить?)　

— Что ты! — ответил я с деланным спокойствием. — Я даже не умею обращаться с автоматом.　

По-видимому, желая до конца выбить из моей головы всякую «дурь» о партизанах, шофер еще добавил:　

— Если партизаны нас схватят, то обоих пристрелят, тебя тоже, хоть ты и еврей!　

Я не стал ему возражать и согласился с ним.　

Шофер сказал, что от сильного удара о сук из картера вытекло все масло и дальше ехать нельзя. Придется пойти в деревню Веретины и по телефону сообщить в штаб гестапо Порхова о происшедшей аварии и просить немедленно прислать масло. Один из нас должен остаться при машине. Меня он не может оставить одного в лесу с машиной, и поэтому я должен идти в деревню. Я высказал ему свое опасение, что если я появлюсь на шоссе, немцы примут меня за партизана и пристрелят. Тогда он предложил мне надеть его форму — френч и пилотку. Его синие брюки немецкого образца были как раз по мне. Переодевшись, я выглядел, вероятно, как настоящий член немецкой службы СД в чине унтершарфюрера. Когда я вышел на шоссе, меня сразу же окликнули:　

— Halt! Hande hoch! Parole! (Стой! Руки вверх! Пароль!)　

Я увидел приближающихся ко мне австрийских солдат. Я им ответил:　

— Meine Неrrеп, die Parole weiss ich nicht. (Господа, пароля я не знаю.)　

— Что! — воскликнули они, и схватились за винтовки.　

Они видимо решили, что поймали партизана-шпиона. Я поспешил объяснить им, в чем дело. К счастью, один из этих солдат видел раньше нашу застрявшую машину и подтвердил мои слова. Они меня повели в штаб гарнизона. У стола за телефонным аппаратом сидел немецкий ефрейтор. Увидев меня, он привскочил и выпалил свое приветствие:　

— Heil Hitler! (Хайль Гитлер!)　

Я в ответ:　

— Grüss Gott! (Приветствую!) — ясно было, что из-за военной форменной одежды меня сочли немецким военнослужащим. Я должен был разыгрывать соответствующую роль до конца.　

По-деловому я попросил ефрейтора соединить меня по телефону со штабом гестапо Порхова. Он соединил. На другом конце телефонной линии оказался оберштурмфюрер Грейф. Я ему рассказал об аварии с машиной и очень просил срочно прислать масла. Он обещал, а мне велел остаться ждать.　

В заключении разговора я в тоне подчиненного ответил:　

— Zum Befehl, Herr Obersturmführer! (Слушаюсь, господин оберштурмфюрер!).　

В это время в комнату вошло несколько военных. Мое положение стало крайне двусмысленным и рискованным — находиться среди них в роли мнимого немецкого военнослужащего.　

Завязалась беседа. Один из немцев, ефрейтор, спросил меня:　

— Woher sind Sie? (Откуда вы?)　

Затрудняясь сразу ответить, я с усмешкой говорю:　

— Raten Sie. (Угадайте.)　

Тот, прищуривая глаза, говорит:　

— Судя по вашему говору, вы, вероятно, из района Кельна.　

Я сообразил, что, признав себя уроженцем Германии, при дальнейших расспросах я попаду впросак, и ответил:　

— Нет, вы не угадали, я из Риги!　

— Из Риги? — повторяет тот с удивлением. — А что Вы здесь делаете?　

Я говорю, что наша часть занимается строительством в городе Порхове. Чтобы прекратить дальнейшие расспросы, я, со своей стороны, спрашиваю того же немца:　

— А вы чем занимаетесь здесь?　

— Как чем?! Мы боремся с бандитами, — отвечает тот.　

— С какими бандитами? — спрашиваю я.　

— С партизанами.　

— Откуда здесь партизаны? — продолжаю я словно наивно спрашивать.　

— Mensch! (Человече!) — восклицает немец, подымаясь со стула. — Котт mal hier! (Подойди-ка сюда!) — и подводит меня к двери в другую комнату.　

Он открывает дверь, и я вижу на полу несколько трупов немецких солдат, очевидно, недавно убитых. Я с деланным удрученным видом качаю головой и спрашиваю:　

— Откуда же здесь появляются партизаны?　

Немец подводит меня к окну, подает свой бинокль и, указывая пальцем, говорит:

— Смотри хорошо в бинокль. Видишь там, на холме, деревню? Они приходят именно из той деревни, называется она Козеногово.　

Я изображаю изумление и говорю:　

— Как это большевики осмеливаются в такой близости от немецкого гарнизона устраивать налеты? — а в душе думаю: вот тебе лучшая рекомендация деревни Козеногово из уст самих фашистов.　

В этот момент к дому подъезжает мотоцикл. Он привез масло для нашей машины. Я дружелюбно прощаюсь с немцами и уезжаю на мотоцикле в лес к машине. Шофер Пуданс наполняет картер маслом, и мы уезжаем в лес за бревнами.　

Когда мы вернулись назад в Порхов, уже спустились сумерки. Я рассказал Шейнкману и Залмансону обо всем, что со мной приключилось за этот день. Они не могли даже поверить рассказанному, настолько невероятным и фантастическим оно оказалось. После этого они окончательно прониклись доверием к моему плану побега. Но когда и как бежать? Дальнейшие события, однако, приблизили срок наших действий.　

Примерно через неделю после моей поездки в лес исчез один из нашей группы евреев, некто Менделевич, уже пожилой человек, по профессии сапожник, привезенный в Порхов из Литвы. Так как немцы допытывались у нас, куда исчез Менделевич, то нам стало ясно, что тот сбежал. Это ясно было еще и потому, что Менделевич часто поговаривал, что надо «смотаться», пока не поздно. Хотя немцы сразу после бегства Менделевича и не подали вида, но нас, евреев, все же охватила большая внутренняя тревога. Естественно было ожидать репрессий, и наши предчувствия, к сожалению, оправдались.　

Ранним утром следующего дня, перед тем как мы вышли на работу, к нам в барак явился оберштурмфюрер Грейф в сопровождении группы эсэсовцев и объявил, что часть из нас поедут назад в Ригу.　

Всех охватило сильное волнение, но больше всех,