После нас - Катерина Затула

— Полностью согласна.

Я выразительно посмотрела на Никиту. Он выдержал паузу, затем всё же разжал пальцы.

— Спасибо, — процедила я.

— Не за что.

На ладони осталось тепло его руки. Я взяла ручку и поставила подпись там, где указал адвокат. Под согласием на установление отцовства. Под изменением фамилии. Под новым отчеством моей дочери. Алиса Никитична Азаматова.

Никита подписал документы сразу после меня. Резко, уверенно, не задержав ручку ни на секунду. Дмитрий Анатольевич собрал листы и выровнял их края.

— Документы подготовлены. В ЗАГСе нас ожидают через сорок минут.

Никита поднялся первым. Я посмотрела на Алису. Она сидела между нами, по-прежнему держа в руках его часы, и совершенно не подозревала, что через сорок минут мужчина рядом перестанет быть просто Никитой. Он станет её отцом. Официально. Навсегда.

32.

Катя

Двери ЗАГСа закрылись за нашими спинами, отрезая прохладный полутёмный холл. Я остановилась на верхней ступени и невольно прищурилась от яркого июльского солнца. В одной руке держала Алису. В другой — плотную бордовую папку. Внутри лежало новое свидетельство о рождении моей дочери. Я до сих пор не могла поверить, что всё закончилось так быстро. Несколько подписей, печать, сухие поздравления сотрудницы — и жизнь, которую мы с Алисой полтора года прожили вдвоём, официально изменилась. Алиса Никитична Азаматова. Обычные напечатанные буквы. Почему же от них так сжималось сердце? Алиса завозилась у меня на руках и потянулась к свидетельству.

— Дай.

Я машинально отодвинула папку.

— Нет, зайка. Это не игрушка.

— Дай, — настойчивее повторила она.

— Порвёшь.

— Алиса.

Мужской голос прозвучал рядом — негромко, но достаточно твёрдо, чтобы она сразу замолчала. Я повернула голову. Никита стоял на ступень ниже. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, спокойное лицо. На первый взгляд — привычный Азаматов. Собранный, уверенный, будто только что вышел не из ЗАГСа, а с очередной деловой встречи, результат которой с самого начала не вызывал у него сомнений. Но я слишком долго работала рядом с ним. Слишком много времени провела в его постели. Знала каждое едва заметное движение его лица и без труда замечала то, что другие пропустили бы. Сегодня Никита был счастлив. Не возбуждён успехом, не доволен победой. Счастлив, по-настоящему. Он сдерживал эмоции так же, как сдерживал всё остальное. Не улыбался во весь рот, не говорил лишних слов. Но его взгляд снова и снова возвращался к Алисе. В нём не осталось привычной жёсткости. Только глубокая, почти болезненная нежность и какая-то тяжёлая мужская гордость.

Я видела Никиту после сделок, о которых несколько недель писали все деловые издания. Видела, как ему сообщали о победах в тендерах и утверждении проектов, стоивших миллиарды. Он принимал поздравления спокойно, будто иной результат вообще не рассматривал. Ни разу его глаза не выглядели так. А сейчас причиной этого была наша дочь. У меня защипало в носу. Я быстро опустила взгляд на свидетельство, не позволяя опасной жалости и ещё более опасной нежности подняться выше. Это ничего не меняет между нами, Аверина. Он стал отцом Алисы. Не твоим мужчиной.

Никита поднялся на одну ступень и остановился рядом.

— Покажи.

Я молча протянула ему папку. Он забрал свидетельство и несколько секунд внимательно его рассматривал. На имени дочери задержался дольше. Большой палец медленно прошёлся по краю бумаги. Губы едва заметно дрогнули, но улыбку он сдержал. И всё же я увидела. Что-то болезненно сжалось под рёбрами. Никита вернул документ в папку и отдал мне. Просто вложил в мою свободную руку и закрыл поверх неё мои пальцы.

— Убери нормально, — сказал он. — Не потеряй.

Я невольно усмехнулась.

— Какой же ты тяжёлый человек, Азаматов. Полтора года как-то справлялась с её документами.

— Теперь этот документ особенно важен.

— Для тебя?

Он посмотрел мне в глаза.

— Для меня.

Никаких шуток, простой и честный ответ. Я отвела взгляд и убрала папку в большую сумку, в отдельное отделение рядом с паспортом. Пальцы наткнулись на что-то холодное. Банковская карта. Та самая, которую вчера Иван передал вместе с подарками. Внутри мгновенно поднялась прежняя злость. Платье вместо извинений. Карта без лимита вместо объяснений. Очень удобно. Я застегнула сумку резче, чем собиралась. Разумеется, Никита заметил. Его взгляд скользнул по моему лицу.

— Что с лицом?

Я посмотрела на него. Вот он. Стоит рядом — спокойный, уверенный, совершенно убеждённый, что пяти дней мне вполне хватило, чтобы остыть. Нет, Азаматов. Так легко ты не отделаешься.

— Раз уж мы заговорили о важных вещах, объясни мне ещё одну. Какого хрена ты прислал мне банковскую карту?

В его лице ничего не изменилось. Иван, стоявший возле машины, моментально отвёл взгляд и открыл заднюю дверь. Кажется, за годы работы с Никитой у него выработался почти животный инстинкт самосохранения.

— Что именно тебя не устраивает? — спросил Никита. В голосе появились знакомые металлические нотки.

— Ты прислал мне банковскую карту, привязанную к своему счёту.

— Я знаю. Я её оформлял. В чём вопрос?

Его невозмутимость действовала на нервы сильнее, чем откровенная грубость.

— Зачем?

— Чтобы ты ею пользовалась.

— Спасибо, это я поняла. Зачем ты вообще решил её оформить?

Никита коротко посмотрел на Алису, потом снова на меня.

— Мы будем обсуждать это на ступеньках?

— А что не так? Место недостаточно дорогое для разговора о твоих деньгах?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Катя, хватит.

— Что именно?

— Устраивать разборки на улице. Карту мы обсудим, но без зрителей. Садись в машину.

— Нет, Азаматов. Ты не будешь пять дней молчать, а потом решать, когда мне разрешено задавать вопросы.

Его челюсть напряглась. Я повернулась к Ване.

— Ванечка, хочешь немного понянчиться с самой прекрасной девочкой на свете?

Большой добрый медведь улыбнулся и осторожно протянул к Алисе руки. К моему удивлению, она сразу потянулась к нему, и я передала её Ивану. Он принял дочь бережно, ничего не спрашивая, отошёл с ней в сторону. Алиса тут же заинтересовалась его галстуком и перестала обращать внимание на родителей. Я расстегнула сумку, достала карту и протянула Никите.

— Забирай.

Он опустил взгляд на чёрный прямоугольник в моей ладони. Брать не стал.

— Убери обратно.

— Я сказала: забирай.

— А я сказал — убери.

Его тон изменился совсем немного, но в голосе появилась та жёсткость, которой обычно хватало,