Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

Между тем во время их путешествия происходило нечто странное. Нед несколько раз наталкивался на весьма красноречивый взгляд Хоакины. А ведь совсем недавно Хоакина недвусмысленно заявляла, что ее избранником стал Эктор! Все это выглядело настолько необычно, что поначалу Нед решил, что он ошибается. Но разве может человек ошибаться, если радость буквально переполняет его сердце? Хоакина тайком посматривала на него. Казалось, что она хотела сказать: «Надо улучить момент и отвлечь внимание охраны. Никто не должен услышать то, что я хочу вам сказать».

Как только у Неда исчезли последние сомнения, он сразу подумал об Экторе. Хотите верьте, хотите нет, но нашему непреклонному Неду сталь жаль Эктора, которого он неожиданно возлюбил всей душой.

На него немедленно обрушился поток разнообразных мыслей. Мгновенно проснулись прежние мечты и ожили угасшие было надежды. Чувство обожания захлестнуло его с такой силой, что он даже застыдился своего счастья, которое было то ли реальным, то ли иллюзорным. Ощущение счастья напугало его и вызвало угрызения совести.

В карете маркизу и Лилию усадили рядом. Так пожелала Хоакина, которая продолжала верховодить в их семье.

Донья Менсиа нежно сжимала в своих руках руки Лилии.

Маркиза всю дорогу молчала, опасаясь, что болезненные объяснения с вновь обретенной дочерью отнимут у нее последние силы. Когда же взгляды девушек встречались, они приветливо улыбались друг другу.

Улыбка Лилии была застенчивой. Улыбаясь, она словно просила простить ее за обрушившееся на нее счастье, которое стало причиной страданий Хоакины. Но улыбка Хоакины отвергала какую бы то ни было жалость по отношению к себе. Она словно говорила: «Сестра, будь счастлива и не беспокойся обо мне».

Когда карета добралась до Талавера-де-ла-Рейна, было уже совсем темно. На центральной площади стоял особняк, принадлежавший семейству Кабаниль, но в нем разместилась служба снабжения английской армии. К приезду дам ничего не было готово. Нед разыскал квартирмейстера и с его помощью пристроил своих подопечных в доме магистра ордена иеронимитов, расположенном за монастырем неподалеку от реки Тахо. В помощь Андресу он направил своих собственных слуг. Что касается камеристок, то наши дамы давно уже научились обходиться без их помощи.

Донья Менсиа от всей души поблагодарила Неда, после чего тот счел возможным удалиться. Но не успел он выйти на улицу и сделать несколько шагов, как вдруг услышал, что кто-то зовет его из-за закрытых створок жалюзи на первом этаже. Он обернулся, увидел белую ручку, раздвинувшую жалюзи, и услышал голос, от которого отчаянно забилось его сердце:

– Милорд, вас просят вернуться через час… и подождать на этом месте.

Рука исчезла. Нед продолжил путь, пошатываясь, словно пьяный.

Донья Менсиа и Лилиа даже не заметили непродолжительного отсутствия Хоакины. Андрес подал ужин, и они втроем уселись вокруг стола. Чтобы помочь Хоакине преодолеть смущение, Лилиа изо всех сил старалась быть веселой. Маркиза, как могла, помогала ей и даже подозвала к себе Хоакину, чтобы запечатлеть на ее лбу поцелуй и сказать:

– Теперь все будет, как прежде, дорогие мои детки. Мне удалось сохранить мою любимую Хоакину и надеюсь, что Господь в своей безмерной доброте вернет мне мою бедную Бланш.

На глаза Хоакины навернулись слезы.

– Бог вернет вам ее, сударыня, – прошептала она, – и у вас опять будут две дочери.

Донья Менсиа притянула ее к себе и прижала к сердцу.

– А разве ты, Хоакина, больше мне не дочь? – спросила она.

– Не знаю, – ответила девушка, на лицо которой внезапно набежала тень, – теперь я не знаю, кто я такая…

Она запнулась.

– Не знаю, что меня ждет… – добавила она.

А затем, одновременно плача и смеясь, она договорила:

– Ясно одно, до своего последнего вздоха я буду любить вас, как родную мать!

Менсиа покрыла ее щеки поцелуями.

Только теперь стало видно, что Хоакина утешилась. Дамы попытались поесть. Хоакина села между Менсией и Лилией, и мать с дочерью всячески старались ее обласкать. Но внезапно Хоакина встала и в своей обычной манере резко заявила:

– До завтра, матушка, до завтра, сестричка. Я удаляюсь. Мне необходимо отдохнуть.

В этом не было ничего удивительного, ведь за последние дни у нее накопилась огромная усталость. Все обменялись прощальными поцелуями, и Менсиа с Лилией остались вдвоем.

Произошло это впервые после признания Высокой Женщины.

Они, конечно, не признались в этом, но обе восприняли уход Хоакины с заметным облегчением. В присутствии Хоакины они были вынуждены сдерживать свои чувства, чтобы лишний раз не вызывать у бедной девушки приступы ревности. Отныне ее место было занято, и что-либо поделать с этим было невозможно. Нежность, которую они расточали Хоакине, больше смахивала на милостыню. Отныне они должны были взвешивать каждое слово и на каждом шагу проявлять осмотрительность. Любое слово или жест могли быть восприняты, как намек. Вновь обретенная дочь лишила привычного места ту, которой это место принадлежало с самого детства, и никакая деликатность не могла скрыть реальный смысл происходящего. Как выражаются политики: «Нет ничего более грубого и жестокого, чем свершившийся факт». В данном случае они абсолютно правы.

Хотели этого Менсиа и Лилиа или не хотели, но теперь им было суждено ранить своим счастьем Хоакину. Из этого следовало, что в присутствии Хоакины им следовало умерять проявления своего счастья. И вот теперь мать и дочь, словно два любовника, были вынуждены ждать, когда настанет благословенный час уединения.

Но сколь прекрасны и неудержимы душевные порывы, которые долго приходится сдерживать!

Донья Менсиа первой начала разговор.

– Я обо всем догадывалась, – сказала она. – Я любила тебя, как Бланш. А насколько сильно ты любишь меня сейчас?

– Я люблю вас так же горячо, как и всегда, матушка, – ответила Лилиа. – Раньше, когда я страдала, а я много страдала, я утешалась, думая о вас…

– Но разве ты знала меня?