Нектарий Сорокин. Стажёр - Алёна Моденская

сидел в большой гостиной за самоваром. Рядом устроился Лап, завёрнутый в маленькое мягкое полотенце, как подарочное пасхальное яйцо. Пока он в красках рассказывал, как героически подкинул флакон с пиритовым раствором в кабинет Цианотии, а потом уходил от погони по саду, Мила успела помыть его с шампунью и даже причесать шёрстку специальным маленьким гребешком, да ещё с особым смягчающим лосьоном от аптекаря Зольберга.

Теперь же Лап, похожий на кокон, восседал у самовара, попивая малиновый чай из блюдца, а перед ним на разных тарелочках, как в хорошем ресторане, разложили целый выбор угощений: от глазированных свежих пряников до козинаков нескольких видов.

Мила отправилась успокаивать Люта, которому доктора наложили новые повязки и велели пока не вставать с кресла, из-за чего он пребывал в скверном расположении духа и всё время чем-то возмущался. Даже не восхитился ловкостью и самоотверженностью Лапа, чем нанёс хомяку тяжкое оскорбление. Тётушка же поехала в какой-то дамский салон за новостями, так что Ник и Лап чаёвничали вдвоём.

И это было прекрасно, потому как Ник только что понял, что во всей их пёстрой компании он мог полностью доверять одному только хомяку. И это осознание свалилось на него как мешок с песком, плотно припечатав к креслу.

— Фто? — спросил Лап, набивавший щёки глазированным фундуком, когда Ник смотрел на него уже с полминуты.

— Я его сегодня видел, — со вздохом произнёс Ник. — Того потерянного Сорокина, который, вероятно, убил моего отца.

— Когда это? — спросил Лап, продолжая жевать.

— Цианотия с ним разговаривала. Я точно видел перстень.

— Ты же сказал, что не понял, кто это, — медленно проговорил Лап.

— Так и есть. Но перстень-то я точно узнал. — Ник помешивал ароматный чай ложечкой.

— А почему ты остальным не сказал?

Ник только промолчал. Лап даже лапки с орешком опустил. Потом затряс головой:

— Да нет, не может быть. Никто из наших точно не причастен, иначе с чего бы им тебе помогать.

Ник снова промолчал.

— А, ну да, — наконец согласился Лап. — Помогают, чтобы быть в курсе. Всё равно я не верю, что эта главная Паучиха — кто-то из нас.

— Мизгирь — это же паук, — произнёс Ник, глядя, как в чашке кружились чаинки. — Южно-русский тарантул.

— Я знаю, — отозвался Лап, морща мордочку. — Неприятный такой паук. Только зачем твоей тётушке всё это сдалось?

— Если она — главная контрабандистка города, то мы портим ей дело, — просто ответил Ник. Если честно, ему и самому претило подозревать близких, но он уже ничего не мог с этим поделать.

— Это не мог быть Лют, он ездил в госпиталь с Милой, — наконец заявил Лап.

— Это они так говорят, — парировал Ник.

— В конце концов, это мог быть даже твой дедушка.

Услышав эти слова, Ник мигом вскинулся, но натолкнулся на твёрдый взгляд хомяка и поник. Потому что Лап был прав — если уж подозревать близких, то всех без исключения.

Внутри как будто расщелина образовалась, и в неё затягивало всю радость, весь вкус к жизни, яркость мира, семейные воспоминания, надежды на светлое будущее. Вот к чему приводит разрушение семей подозрениями, но Ник, уже не мог никуда от этого деться.

— А почему ты решил мне рассказать? — вдруг спросил Лап.

— Потому что ты последний, кому я ещё верю, — уныло вздохнул Ник. — И Цианотия точно разговаривала не с тобой.

— Если твой последний друг — это хомяк, дела у тебя идут так себе, — заявил Лап, примеряясь к кунжутному козинаку.

Возразить было решительно нечего. Лап кругом прав — дела Ника шли хуже некуда. Отец погиб, и его явно убил какой-то родственник. Который продолжает вершить отвратительные дела, наводняя город опасной контрабандой. А сам Ник никак не может узнать, кто это, да ещё теперь скатился до подозрений всех и каждого. До чего же тошно.

Настолько, что глазированные пряники с фруктовыми начинками сегодня не радовали. Ник откусил один, но даже вкуса не разобрал, пережёвывал его, как кисло-сладкую глину.

— Н-да, когда тебя даже пряник не радует, это совсем скверно, — выдал Лап, глядя, как Ник вяло постукивал пряником по блюдцу. — Ладно. Раз уж у нас такой задушевный разговор, и ты мне оказываешь исключительное доверие, то я тебе кое-что расскажу. Не хотел сначала, уж слишком презрительно вы все на меня смотрите.

Ник вопросительно поднял брови. Он часто думал о Лапе снисходительно, всего лишь как о говорящем хомяке, но всегда одёргивал себя, потому что помнил, что в этой забавной тушке всё же заперт человек. И весьма неглупый, в чём Ник сейчас в очередной раз и убедился.

— Пока ты варил свой раствор, — медленно проговорил Лап, — я пошуровал в шкафах лаборатории. А там у тётушки весьма любопытные фолианты хранятся. И не только обычные тома по традиционной алхимии. Есть и кое-что почище.

— Например? — спросил Ник, размачивая овсяное печенье в чае.

— Например, переписанные рецепты из гримуара профессора Чернокровского. — Лап взялся за очередной орешек. — Уж не знаю, где твой родственничек их добыл, но там почти весь сборник переписан. Хотя на чёрном рынке чего только не сыщешь. Правда, дорого и ненадёжно.

Ник закусил чай печеньем с изюмом. Отец перед смертью зачем-то запрашивал гримуар в библиотеке Ордена, Юлия его переписывала, и тоже погибла. Может, в этом гримуаре есть ключи к разгадкам?

Но додумать и развить эту идею не пришлось, потому как вернулась тётушка, и к чаю спустились Мила и Лют. Ник помог Миле скатить коляску с Лютом по доске, которую специально уложили на лестницу со второго этажа. Лют при этом морщился, но молчал.

— Что же, есть новости, — сообщила тётушка, сняв плащ и приняв небольшой туалет, пока Мила снова растапливала самовар. — Это богомерзкое заведение наконец закроют. Пока временно, но есть ли в нашем мире что-то более постоянное, чем временное?

— Значит, план с раствором сработал, — сухо констатировал Лют. — Молодец, Ник, добился своего.

— Чего я добился? — с вызовом перепросил Ник.

— Лишил нас агентуры, а барышень — работы.

Мила, которая ставила перед Лютом чашку, так и застыла, глядя на него во все глаза. Ник же в этом ключе о деле как-то пока не думал. Но что значат эти барышни с острым дефицитом социальной