Непокорённые - Валерий Николаевич Ковалев

Костя, так звали Бандеру, забился в судорогах, изо рта пошла кровавая пена. Через минуту он затих.

Маркуша в прострации стоял на коленях и продолжал поддерживать ему голову. На мои слова он не обращал внимания, словно не слышал. Пришлось развернуть его к себе и врезать две пощечины, чтобы привести в чувство. Затем я помог ему взвалить тело на плечо, а сам понес три автомата и рюкзак погибшего.

Дед снова замолчал, потянув из пачки папиросу, Юрка с его разрешения тоже.

— Не томи, Ильич, давай дальше, — просительно сказал каптер.

— Дальше так дальше, — щелкнул зажигалкой Дед и дал прикурить Юрке. Все окутались дымом.

— Где-то через километр, на повороте тропинки нас ждала группа. Увидев мертвеца, командир застонал, как от боли: в течение получаса двое погибших! Я заметил, что у одного из кубинцев перевязана голова. Оказалось, шальная пуля оторвала ему часть уха. Повезло. Чуть в сторону — и пробила бы голову.

Тело Бандеры понес я. Спустя час мы спустились в долину между двух гор, через десять минут вышли к ручью. Вода была чистая, все жадно напились и набрали во фляги.

Рядом был небольшой водопад, где в расщелине между двумя глыбами мы похоронили друга, заложив камнями. С ним в импровизированную могилу положили автомат. Ребята прощались, смахивая слезу, кубинцы наблюдали со стороны. Когда попрощался последний боец, они подошли и отдали честь, взяв под козырек.

Шли целый день, углубляясь в горы, по очереди неся носилки. Кубинцы работали со всеми на равных. Проводник, пока хоронили Костю, сбежал, пользуясь тем, что на него не обращали внимания. К вечеру раненый разведчик пришел в себя. Кубинцы стали ему что-то объяснять. Зорин приказал Пату накормить раненого.

Тот достал из комплекта сухпая так называемую «скумбрию». Это яичный порошок, смешанный с черным шоколадом и молотым арахисом, заправленный льняным маслом. Современные «Марс» и «Сникерс» чем-то напоминают его по вкусу. Упаковывалась эта смесь в банки, один в один как рыбные консервы. Содержала три тысячи калорий, после употребления чувствовались сытность и подъем сил.

Подогрев банку на сухом спирте, Пат передал её кубинцам. Они достали из рюкзака флягу с ромом и дали глоток раненому, после чего покормили. На ночлег остановились в ущелье между поваленными деревьями.

Утром мы поднялись на гору, и там впервые Витас поймал частоту, на которой работал штаб. Связь была неустойчивой. Успели только доложить, что «у мамы все хорошо». Потом пошли помехи — похоже, юаровцы забивали волну. Через час после сеанса связи услышали лай собак, и стало понятно, что их пустили по нашему следу.

Командир оставил меня с Гулливером, Пчела и Маркушу, поставив задачу любыми путями ликвидировать собак.

«Все сделаем, товарищ старший лейтенант, — заверил я. — Можете не сомневаться».

Для засады мы выбрали прогалину, где метров на сорок позади не было густой растительности и имелся обзор.

Когда появился собаковод, его пропустили до середины, и Маркуша снял собаку с ним двумя выстрелами. Пчел ударил из подствольника гранатой по возникшей вслед за передовыми группе, двух разметало взрывом. Огрызаясь короткими очередями и экономя патроны, мы начали отходить, прикрываясь деревьями.

Я бил одиночными. Нас учили поражать врага с первого выстрела. Если наемников обучали стрелять очередью, поднимая автомат снизу-вверх и ведя дорожку из пуль к цели, то нас — именно так.

Боковым зрением я отметил какое-то движение справа. Повернулся и засек группу из десятка человек, которая обходила с фланга. Крикнул Гулливеру (он был ближе), и мы вместе перенесли огонь туда. А юаровцы уже приблизились на бросок гранаты. И тут, увидев нас, спустили двух собак. Черных, короткошерстных и поджарых. Подобных мы в Союзе не встречали.

Позже, в девяностые, таких показывали в американских боевиках. Порода именовалась «доберман». Я выстрелил в ближайшую, но не попал. Нас учили, как драться с собаками, только я не знал, что эти твари весьма прыгучие и могут двигаться намного быстрее овчарок, на которых мы тренировались.

Не успел я изготовиться, как пес, распластавшись в прыжке, нацелился мне в горло. Я подставил левое предплечье, и собака вцепилась в него. Тело пронзила боль, словно от удара током. Но правая рука автоматически выхватила нож и вонзила в брюхо вцепившемуся зверю, направляя удар снизу-вверх. Раздался леденящий душу визг, от которого зашевелились волосы. Пес разжал челюсти и покатился по траве.

Второго пса Пчел встретил прямым ударом ноги в голову. Собака с той же скоростью, что и неслась, отлетела назад, саданувшись хребтом о дерево, и, не пикнув, затихла. Моя левая рука на счастье слушалась, я мог ей двигать. Негры уже были в пяти-шести метрах.

Я пальнул в ближайшего, тот упал. Отбил винтовочный ствол со штыком и бросил через бедро второго, что налетел справа. Вдруг в голове раздался гул, будто взлетал реактивный самолет, и время для меня остановилось. Все стало как в замедленной съемке.

Видел, как негр снова пытался ткнуть мне штыком в лицо, но делал все это очень медленно. Я тут же присел и изо всей силы ударил стволом автомата снизу вверх. Дульный тормоз вместе с мушкой вонзился под челюсть, а вышел из затылка. Череп негра треснул, словно грецкий орех, наружу выплеснулись мозги.

Краем глаза я заметил Гулливера, который дрался с двумя черными, третий скрючился рядом на земле. Увернувшись от одного, он молниеносно выбросил руку. Бил прямой, жесткой ладонью, словно пикой. Ладонь вошла в живот негра по запястье, назад вытащил сжатый кулак, вырвав противнику кишки. Увидев такое, оставшийся негр в ужасе сбежал.

Достав из кобуры убитого пистолет, я поспешил на помощь Гулливеру с Маркушей.

Одессит умирал. У него в спине торчал нож, рядом лежали три трупа, а четвертый раскинулся в стороне. Видно, это он и всадил десантнику нож в спину, пока тот дрался с остальными. Но Гулливер не зря был «дедом». Он сумел, получив удар ножом, с разворота ребром ладони сломать напавшему сзади шею. Голова у того была запрокинута, как у тряпичной куклы.

Гулливера уже почти полностью оставили силы, он не мог двигать руками и прохрипел: «Добей меня…»

Упав на колени, я хотел достать аптечку, не успел. Сбоку накатился клубок тел, среди них Маркуша, рубивший негров саперной лопаткой. Выцелив, я застрелил двоих, третьего, пытавшегося сбежать, завалил Пчел.

Мы подняли на руки умирающего товарища и понесли. Минут через десять он издал глубокий вздох, прошептал: «Не пишите маме» — и затих. Найдя по пути вывернутое с корнем дерево, мы похоронили его в яме, засыпав